Своенравная Жена тайного советника - Таисия Шатская

Лиза развернулась и пошла к дому дяди.

Дядюшка служил ректором университета и жил в получасе ходьбы, экипажем быстрее. Ректор единственного чародейского университета в стране должен был знать, что произошло.

Снег усилился. Он таял, не долетая до земли.

* * *

— Марфа! — Лиза шагнула в сени и скинула казакин прямо в руки слуге. — Афанасий Петрович дома ли?

Ключница выступила из полутьмы коридора — плотная женщина в белом чепце, с вечно озабоченным выражением лица.

— Дома, Елизавета Михайловна! Со вчерашнего вечера из кабинета носа не кажет, только ругается. Опять над экспериментами своими засиделся, дверь не открывает. Я с вами Акулину пошлю с завтраком, може с вами поест хоть.

— Интересно, над чем это он на этот раз... — Лиза стягивала перчатки и думала о камине. Пальцы плохо слушались. Завтрак, упомянутый Марфой, возник в воображении со всей конкретностью — горячий, с паром.

–– Возвращались бы вы домой жить, барыня. Не гоже это, княжне да на казенной кровати спать. И барин бы глядишь, к порядку нормальному вернулся. В былые времена, пока вам блаж эта с образованием в голову не втемяшилася, он хоть ради вас на обед да ужин спускался. А теперича, и вы в этом своем университете исхудали совсем, и Афанасий Петрович о хлебе насущном позабыл.

–– Родная моя, –– Лиза обняла старую ключницу. –– Знаешь ведь, что не могу я иначе. Не хочу чтобы на меня пальцем показывали, и говорили, что ректораская племянница требует к себе особого отношения. Да и удобнее это.

Марфа тяжело вздрхнула, но в нерешительности не ушла, помялась, переступила с ноги на ногу..

— Случилось что? Спрашивай, не бойся.

— А правду говорят, что государыня наша преставилась?

— Колокол пробил трижды. — Лиза помолчала. — Другого значения этого звона мне неведомо. Но манифеста пока не было.

* * *

Дядя отпер не сразу. За дверью слышались шаги — туда-обратно, туда-обратно, — потом звякнуло что-то металлическое, и только после этого щёлкнул замок.

Вид его не оставлял сомнений: ночь была бессонной. Парик куда-то делся, галстук тоже; волосы торчали в разные стороны, под глазами залегли серые тени. Он сразу же отошёл к столу, движением неприкаянным и нервным — поправил бумаги, которые и без того лежали ровно.

— А, Лизонька, это ты. Неужто в городе уже прознали?

— О смерти императрицы? Неужели это правда?

Дядя на мгновение замер у стола. Потом выпрямился и кивнул — медленно, как будто сам ещё раз убеждал себя.

— Да... Воля Божья свершилась. От сей жизни к жизни вечной матушка наша преставилась.

— Давно?

— Не знаю пока. Доложили мне утром. — Он произнёс это куда-то в сторону, в окно.

— От чего она умерла? На аудиенции не казалась больной.

— На всё воля Божья, деточка. Да и не молода уже была матушка наша. — Дядя осенил себя крестным знамением, пробормотал тихо. — Прости ей господи её пригрешения, ибо все мы не без греха.

— А что же теперь с нашим проектом? Успела ли Екатерина Алексеевна подписать документы?

— Ох, ... — Он потёр лицо ладонью. — Это, боюсь, не самая большая наша проблема теперь. Павел Петрович не очень благосклонен к доверенным людям его матушки. А я всем ей обязан, признаться. Не ведомо мне не только, сможем ли мы женские курсы расширить, — но и вовсе оставят ли мне пост ректора.

— Всё так плохо? — Лиза удивилась искренне. — Мы не раз бывали при дворе цесаревича в Павловске. Павел Петрович и Мария Фёдоровна показались мне людьми весьма прогрессивными. Такой образованный человек не сможет не оценить вашу ценность для государства.

— Ты очень добра ко мне, и от того склонна преувеличивать мои заслуги. Среди верных лично Павлу людей немало не менее даровитых. — Он сделал паузу. Потом голос его переменился — стал осторожнее, мягче, как бывало, когда он подбирался к неприятному разговору. — Но надежда ещё есть. Однако в сложившихся обстоятельствах я вынужден начать разговор, который тебя, вероятно, расстроит.

— Неужто опять о замужестве? — Лиза не успела спрятать разочарование в голосе.

— О нём, милая моя. О нём. Образование ты получила. Откладывать дальше — уже просто неприлично. И без того ходят слухи, что я промотал твоё приданое, а некоторые позволяют себе сомневаться в твоём здоровье, а то и... — он поморщился, — в невинности.

— Право же, мне двадцать один, а не девяносто один. Тридцатилетние вдовы выходят замуж и рожают детей. Я чародейка — наше здоровье крепче и век дольше, чем у неодарённой женщины.

— Понимаешь же, что дело уже не столько в твоём желании. — В голосе дяди появилась та твёрдость, — Тебе ли не знать: после инициации у семейного алтаря и полного обретения родового дара первые же роды тебя, вероятно, убьют. Мы с твоим покойным батюшкой объясняли тебе это много раз. Брат мой тоже не хотел верить — и погибла твоя матушка.

За окном кабинета тихо падал снег. Лиза смотрела на него.

— Но мы не знаем этого точно. Умирали жёны князей Стояновых. Прокляты именно мужчины рода. Значит, меня проклятье русалки может и не коснуться.

— Ты действительно хочешь рискнуть жизнью там, где в этом нет необходимости? — Дядя шагнул к столу и плеснул в бокал вина. Рука была твёрдой, но движение — слишком резким. — Пойми: пока я жив и у государства есть представитель рода Стояновых, способный удержать Неву в берегах, ты ещё можешь оттягивать инициацию и произвести на свет наследника. Но если со мной что-нибудь случится — никто тебя спрашивать не станет. Речь о безопасности столицы. Твой отец уже докапризничался — погубил и жизнь твоей матушки, и мою.

Лиза потупила взор. Пол под ногами был выстлан персидским ковром, с витиеватым узором.

— Я всё понимаю, дядюшка. Но можно же ещё подождать — вы полны сил, сами вполне можете получить наследника. Проклятье, вероятно, распространяется только на жён... — Голос её становился всё тише с каждым словом, и к концу фразы она уже почти не слышала себя сама. — Князь Северский вот недавно признал бастарда и сделал его наследником рода.

Дядя поднял бровь. Один взгляд — и Лизе захотелось стать меньше ростом.

— Я даже не буду говорить,