Эти вечные кости - Мэгги Ферн

Я отпускаю его горло, наполняю рот горько-сладким ядом и выплевываю на землю, чтобы избавиться от привкуса.

И тут на меня обрушивается аромат сирени — сильный, резкий. Её робкие шаги нарушают тишину поляны, пока я обвиваю дополнительными лентами фейское создание, сбрасывая его с балкона — прочь из поля зрения. Глухой удар тела слишком слаб, чтобы достичь её ушей.

Сжав челюсти, я опираюсь на перила, стирая с губ кровь. В моём поле зрения появляется буйство медно-рыжих волос.

Тебе достаточно лишь поднять взгляд, маленькая Syringa (Лат. яз. Сирень), чтобы увидеть меня.

Мои ленты бешено устремляются к ней — и я отпускаю их. Кровь рассеивается в воздухе, теряя материальность. Я ощущаю каждую молекулу всего сущего, когда она подхватывается ветром.

Дыхание замирает в груди, когда решительные глаза лесного оттенка обращаются ко мне. Её вздох словно танцует на моей коже, когда она видит меня. Шаги сбиваются; на её плечах — мой последний дар, укрывающий ее от наступающих холодов.

Она отступает к кромке леса, и моё проклятое сердце сжимается, когда она разворачивается и бежит.

— Для этого уже слишком поздно, — выдыхаю я, вбирая её аромат в лёгкие. — Тьен!

— Вы звали, — отзывается он.

Я не оборачиваюсь, чтобы взглянуть на Химеру.

— Отправь кого-нибудь в город. Достань всё, что ей может понадобиться в особняке.

— Как пожелаете, — ворчит он и исчезает из комнаты — способность, сохранившаяся от его изначальной фейской формы, как и его долгая, проклятая жизнь.

Я прыгаю с балкона; пиджак развевается за спиной во время падения. Вызвав свои ленты, я обвиваю ими живот и грудь, создавая мрачный корсет-броню. И отправляюсь за ней.

Я — терпеливый человек, и у меня в запасе целые эпохи. Но я могу наблюдать за её бегством лишь определённое число раз — прежде чем пуститься в погоню.

Это не более мой выбор, чем необходимость пить кровь. Не более мой выбор, чем восход и закат солнца каждый день — без колебаний. Подобные вещи просто неизбежны.

Уже глубокая ночь, когда она решается выйти из своего домика, несомненно, прячется от меня теперь, когда увидела без лихорадки, смягчавшей шок. В ту ночь она часами бормотала и всхлипывала, зовя другого мужчину. Я едва не разгромил её домик: рывком не сдёрнул её грязное, измученное тело с постели и силой не увёз в свой особняк. Я мог бы отмыть её, окружить заботой, спасти от холода, а потом согреть своим теплом.

Но ничего из этого не сделал.

Клыки непроизвольно удлиняются, впиваясь в нижнюю губу. Я ощущаю выступившую кровь и стряхиваю её взмахом руки, пока она, обхватив себя руками, идёт к ручью. Мои чувства обостряются, когда она оглядывается, раздражённо вздыхает и резко дёргает пуговицы на спине платья. Даже с нахмуренным лбом и нежным лицом, искажённым гримасой, она utsukushī.

Прекрасна.

Моя мёртвая хватка на ветке, где я притаился, ломает древесину. Она оборачивается на звук. Я задерживаю дыхание, заставляя отступить ленты, рванувшиеся было из моего тела. Лунный свет редко проникает в мои леса, но, конечно, для неё он делает исключение. Её рыжие волосы буйствуют, словно пламя, разметавшись по спине. Я не рискую даже моргнуть, когда она опускает испачканную одежду, обнажая гладкую линию спины.

— Е-если там кто-то есть, я бы хотела сохранить своё достоинство. Будьте добры… о-отвернитесь.

Даже дрожа и запинаясь, она показывает когти.

Я усмехаюсь — непривычное движение мышц — и поднимаю взгляд к небу, отводя глаза ровно в тот момент, когда ткань падает на землю. Превосходный слух имеет свои минусы: каждый её шаг… пальцы, сжимающие траву, плеск воды, когда она входит… вздох, когда погружается… Каждое движение — насмешка. Искушение.

И тогда я решаю: эта изматывающая игра в кошки-мышки подошла к концу. Если мой маленький человечек не придёт ко мне сам, я приду к ней.

7

Демоны, тоскующие по Дому

Молли

Это сводит с ума. Я почти уверена, что теряю рассудок.

Совершенно, окончательно схожу с ума.

Я впиваюсь взглядом в дверь, зная: вот-вот, за секунду до рассвета, принесут очередную порцию припасов. Трижды в неделю. С точностью часового механизма. Когда я выхожу забрать их, вездесущий взор леса окутывает меня, заставляя пульс учащаться. Перед глазами встают образы тёмных глаз и резких черт лица, пряных ароматов и кедрового дыхания.

Даже на расстоянии мой благодетель… притягивает.

С того дня как я отправилась к темному маяку, мои глаза снова и снова невольно обращались в сторону балкона, где он стоял — король, властвующий над своим замком. И что за замок! Такой же мрачный и зловещий, как зубчатые скалы под утёсами и сам маяк, властно возвышающийся над всем этим. Он стоял, наблюдал, и я почти ощущала его руки, слышала, как он напевал ту странную, прекрасную песню — мелодию, которую я никак не могу повторить.

Но не это сводит меня с ума.

Не это заставляет меня метаться по тесным пределам моего — его — домика, отказываясь переступать порог.

Дело в его глазах.

Дело в той ночи в лесу, когда моя кровь застыла и закипела под кожей… когда я почувствовала, что перестаю существовать.

Это был он.

Это было наяву…

Я уверена в этом.

Возможно, легенды правдивы. Возможно, в этих лесах и вправду таятся чудовища. Моё отрицание этого факта стремительно истончается. Я знаю: стоит ему окончательно исчезнуть — и я потеряю остатки рассудка. Я уже в лесу… недели, месяц?

Прошло достаточно времени. Должно быть достаточно, хотя, признаться, я теряю счёт дням. Тихие дни сливаются с тихими, одинокими ночами, пока усталость не одолевает меня, а за сомкнутыми веками не начинают разыгрываться самые странные… самые душераздирающие сны. А потом я просыпаюсь и снова жду рассвета и заката.

Ремень сумки резко дёргается, когда я срываю её с крючка у кровати; узлы натягиваются под тяжестью припасов, пока я направляюсь к ручью. Я пойду вдоль него — туда, откуда пришла. Это должно вывести меня достаточно близко к городу. Я буду держаться незаметно, проверю причалы в поисках «Табота». Буду ступать осторожно, найду работу, жильё — и никогда больше не ступлю в эти леса.

Я плотнее запахиваю плащ: холод сменяющихся времён года пробирает до костей. Я отказалась заносить платья в дом, хотя сердце сжималось при мысли о том, что роскошные ткани так и останутся снаружи. Он приносил всё новые — в разных стилях, — но