Эти вечные кости - Мэгги Ферн

они так и лежали. Порой под дождём, к моему ужасу. В то утро я запаниковала, глядя на промокшие дорогие наряды, и бросилась развешивать их на верёвках. Но он понял мой посыл.

Я не позволю какому-то таинственному незнакомцу наряжать меня, словно принцессу, пока я борюсь за выживание в его ветхой хижине. Здесь я провела черту на песке. Это казалось слишком… принимающим. Словно предложение чего-то большего. Большего, чем я готова дать, пока не узнаю цену всего этого — что бы «это» ни было.

Плюя на инстинкт самосохранения, я понимаю, что… ищу его. День за днём я поднималась к маяку, и день за днём он наблюдал. Я ощущаю его в лесу так же явственно, как плащ на своих плечах. Что-то изменилось — возможно, из-за изоляции. Может, я и вправду заболела, если испытываю столь безнравственные чувства от мысли, что за мной следят в туманном лесу.

В какой-то момент он стал скорее молчаливым спутником, чем опасным благодетелем в тени. Мы проводим дни вместе и порознь, словно тихие друзья, пока я брожу по его лесам. Стало слишком легко разговаривать с невидимым человеком в чаще.

Пять дней назад,

Он

Её плащ зацепился за колючий куст из тех, через которые она уже проходила, когда только появилась. Хотя они уже давно покорились холоду. Пожалуй, отчасти я должен быть благодарен лису. Сколько дней этой жизни было бы потрачено впустую вдали от неё? Если бы в ту ночь она не привлекла моего внимания? Если бы я не спас её?

От этой мысли во мне вскипает ярость, когти удлиняются, клыки обнажаются и вонзаются в кору дерева, к которому я прислонился.

— Ты, наверное, считаешь меня странной, — вдруг произносит она вслух.

Я вскидываю голову, услышав её мягкий голос. Неожиданность её слов заставляет меня застыть на месте. Семьсот лет… сотни языков на протяжении сотен жизней — и я не могу найти ни единой фразы для ответа. Язык словно завязался в узел во рту.

— Я бы тебя не винила. В конце концов, я прячусь в полуразвалившейся хижине посреди леса. Разговариваю с рыбами в ручье и рисую картинки на земле. Хотя раньше я не была такой странной. Ну, может, немного… необычной — по крайней мере, так мне говорили.

Я отгоняю свои ленты — они резко тянутся к ней, становясь длиннее и толще, чем обычно, прежде чем раствориться в тумане.

— Я скучаю по дому.

По дому.

Какое странное ощущение — укол чего-то в груди, когда это слово слетает с её нежных губ. Укол настолько сильный, что я прижимаю кулак к болезненному месту, разминая непреклонную пульсацию. Как эгоистично с моей стороны желать услышать это слово лишь в том случае, если оно будет связано со мной. Словно всё, что было до этого, не имеет значения — потому что для меня оно действительно не имеет значения. Все эти прошедшие годы забылись в тот миг, когда она ступила в лес. Сотни лет я существовал в оттенках серого, тогда как она всегда была яркой — в цветах, созданных исключительно для неё.

Молли

Мои ноги всё сильнее ноют с каждым шагом. Эти недели, проведённые в безделье у ручья за рукоделием, едва ли подготовили меня к пути, который в первый раз чуть не стоил мне жизни. Даже сейчас порез на ноге — уродливая красная отметина, которая наверняка оставит шрам. Впрочем, это не имеет для меня особого значения.

Я напеваю себе под нос, когда солнце достигает зенита, размышляя, будет ли мой благодетель рад наконец-то избавиться от меня…

— Мой маяк в другой стороне.

Я вскрикиваю, спотыкаясь о подлесок, но крепкая, неумолимая рука хватает меня за предплечье, предотвращая падение. Сердце бешено колотится в груди, когда я оборачиваюсь. Мои волосы едва ли служат хоть какой-то защитой от мужчины, нависающего надо мной. Его черты не похожи ни на что, что я видела прежде: резкие, суровые. Иссиня-чёрные волосы наполовину собраны на макушке, остальные пряди спадают на тёмные глаза с тяжёлыми веками.

Мой рот открывается и закрывается по меньшей мере дважды, прежде чем я нахожу слова:

— Я… я не… — Я сглатываю, выпрямляясь, но он поначалу не отпускает меня — напротив, его хватка лишь усиливается. — Как ты здесь оказался?

Это… это он.

Он приподнимает бровь. На этот раз, когда я дёргаю руку, он отпускает её, выпрямляется и склоняет голову набок:

— Ты недалеко от дороги.

— От дороги?

Недоверие пронзает меня, на мгновение вытесняя шок от его появления. Есть дорога?! Конечно, есть дорога! Почему бы ей не быть?!

Он молча следует за мной, пока я направляюсь в ту сторону, куда он указал. Кожа покалывает, как уже несколько недель подряд. Пульс бешено скачет. Определённо, я иду лишь для того, чтобы убедиться в существовании дороги, а не чтобы избежать признания его присутствия.

Мне приходится изрядно пройти, прежде чем я вижу её — гравийную тропу, почти заросшую. Трудно представить, что я была настолько погружена в свои мысли, что не услышала его приближения.

Внезапно он оказывается передо мной, раздвигая ветки и подлесок, чтобы я могла пройти. Мой рот раскрывается, словно у выброшенной на берег рыбы, когда я вижу тщательно скрытую дорогу и невероятно большой экипаж, запряжённый ещё более огромным конём. Его чудовищные тёмные копыта нетерпеливо бьют по земле.

— Как…

— Куда ты направлялась? — спрашивает он, и его голос звучит в моих ушах как жидкий тенор.

Я бросаю взгляд на кучера в капюшоне, затем снова оборачиваюсь к мужчине:

— Э-э… в город? — Мой разум лихорадочно мечется, и ответ звучит скорее как вопрос.

Мой взгляд падает на пульсирующую жилку у него на челюсти, на причудливую сеть линий… тёмные вены, проступающие из-под высокого воротника.

— Тогда поедем вместе, я тоже собирался.

У меня едва хватает времени на протест, прежде чем он открывает дверь экипажа, глядя на меня из-под густых ресниц. В нём нет ничего, что располагало бы к возражениям, но я узнаю это чувство внутри себя. Вот она — цена принятия его даров, пребывания в его владениях.

Он пришёл забрать своё.

Я качаю головой, отступая на шаг:

— Нет, спасибо. Теперь я нашла дорогу. Должно быть несложно.

— Syringa, если бы я хотел причинить тебе вред, я бы уже это сделал. — Его губы кривятся в усмешке, и мой взгляд невольно цепляется за пару острых клыков, от которых внутри меня вспыхивает жар