Он меня не ненавидит - Рина Кент

устремлен вдаль, где рабочие начали обрабатывать землю. Работа идет медленно, и пока их не так много, но за последние несколько дней их число удваивается и утраивается.

Хотя люди здесь уважают меня и мою фамилию, если они узнают, что я привел Косту на их территорию, они этого не одобрят.

К черту их и Энцо, который уже все понял. Он чертовски хочет использовать ее в этой войне, а этого никогда не произойдет.

– Лепесток, - зову я ее по имени мягким голосом. – Посмотри на меня.

Она не смотрит.

– Лепесток, - предупреждаю я.

– Ты собираешься отпустить меня? – Ее обычный вопрос - нейтральный, ровный.

– Нет.

– Тогда у меня нет причин смотреть на тебя.

– Почему ты так хочешь уйти? – спрашиваю я, стараясь не потерять самообладание и не отшлепать ее по заднице. – На самом деле тебе никогда не нравилась твоя жизнь в Чикаго. Это место, которое отвергло тебя и бросало из одной приемной семьи в другую.

– Это все еще мой дом. – Ее голос слабый, но строгий, когда ее серые глаза встречаются с моими. – Там мои кошки, моя работа, мои друзья. Моя жизнь! Не сиди здесь и не притворяйся, что ты не похитил меня из всего, что имело для меня значение.

– А как насчет меня? Разве я не важен?

– Нет. – Она сжимает губы в линию и снова смотрит вдаль.

– Ну же, Джорджина. – Я наклоняюсь ближе и беру ее руки в свои.

Ее губы кривятся, но она не убирает свои руки от моих.

Возможно, она в каком-то ударе, но она скучала по моим прикосновениям, как и я скучал по тому, что она рядом со мной. Я даже не спал с ней на одной кровати в течение долбанных дней, потому что с тех пор, как она начала эту забастовку, любое внезапное прикосновение вызывает у нее чертовы приступы тревоги.

– Джорджина… – Я уговариваю, мои пальцы поглаживают тыльную сторону ее руки маленькими кругами, заставляя ее вздрагивать в ответ. – Я думал, мы связаны?

Я повторяю ее слова, сказанные, когда я впервые привел ее сюда. Мы действительно связаны, мы были связаны с того гребаного дня, когда я встретил ее как Джозефа, и это не изменилось, когда я снова увидел ее как женщину в больнице.

– Я ненавижу это, - шепчет она.

– Что ненавидишь?

– Джорджину, - ее голос едва слышен.

– Ты ненавидишь свое имя?

– Нет, - она смотрит на меня сквозь ресницы. – Я ненавижу, когда ты называешь меня по имени.

Мои губы приподнимаются в небольшой улыбке. Я знаю это, но я придурок и хотел, чтобы она сказала это вслух.

– Я называл тебя разными именами с тех пор, как ты была маленькой соплячкой.

– Эй, - она поджимает губы. – Я не был сопляком. Я был хорошим мальчиком.

Она чертовски очаровательна, когда дуется. Она всегда была такой, даже когда была "хорошим мальчиком".

– Маленький Джо был сопляком, - настаиваю я.

– Нет, не был. – Она хмурится.

– Мы согласны не соглашаться. – Отстранившись, я держу ее руку в своей и глажу прядь волос за ее ухом, заставляя ее губы дрожать. – Но тогда ты мне нравилась, ты была мягкой и невинной, и ты не позволила атмосфере интерната изменить тебя.

– Поэтому ты защищал меня? - пробормотала она.

– Я хотел защитить твою невинность, сохранить тебя живой и не убить твой свет, как мой. Ты была причиной, по которой я оставался в здравом уме.

Она наклоняется ко мне, когда я касаюсь ее щеки.

– Джас...

– Мне нужно, чтобы ты была со мной, Лепесток. Мне нужна твоя жизнь и твой свет.

– У меня больше нет света.

– Есть. Мы просто должны найти его снова и вытащить с пинками и криками.

Она хихикает, этот звук - музыка для моих ушей.

– Это твой метод со всем?

– Возможно.

Она тяжело вздыхает.

– Ты не можешь удерживать меня против моей воли, Джас.

Я скриплю зубами, но заставляю себя говорить нормальным тоном.

– Мы поговорим об этом, но сначала тебе нужно поесть.

Она молчит.

– Джорджина, - предупреждаю я.

– Хорошо, перестань называть меня так.

Я улыбаюсь, поглаживая ее по щеке, прежде чем позвать Салли. Она приготовила пасту - снова. На этот раз alla Norma. Салли даже умеет готовить кускус, но об этом в другой раз.

Пухлая экономка желает нам хорошего обеда и исчезает, закрыв за собой дверь. Я тяну моего маленького Лепестка так, что она сидит у меня на коленях, и кормлю ее до последнего кусочка макарон.

Мой маленький Лепесточек смотрит мне в глаза, обхватывая вилку своими красивыми губами, и слегка стонет, когда жует. Ее зрачки огромны, они манят меня в свои серые глубины.

– Ты что, любимица, ведешь себя как петух? – Я отодвигаю пустую тарелку и вытираю ее рот салфеткой.

– Кто? – Ее голос понижается, когда она трется задницей о мой член. – Я?

Предатель мгновенно твердеет. Прошло так чертовски много времени без нее, и это могло быть пыткой.

Зачеркните это. Это была гребаная пытка.

Я встаю, и она задыхается, обхватывая меня руками, когда я несу ее в спальню и медленно кладу на кровать.

Она даже не колеблется, прежде чем стянуть ночную рубашку через голову и бросить ее рядом с собой. Под ней ничего нет, даже трусиков.

Она тянется к наручникам, но я тискаю их, заставляя ее остановиться и нахмурить брови.

Нет ничего, чего бы я хотел больше, чем воплотить ее фантазии в жизнь и довести ее до исступления от удовольствия, но, возможно, есть что-то, что нужно ей даже больше, чем это.

Отбросив брюки и боксеры, я расстегиваю рубашку и заползаю на нее сверху.

Мое тело прижимается к ее сиськам, прижимая их к моей груди. Мои губы находят ее губы, и я целую ее со всей страстью.

Она задыхается, пораженная нежностью моего поцелуя, но вскоре она уже стонет у меня во рту, а ее руки запутались в моих волосах.

Она чувствует вкус пасты и меня. Я не знаю, в какой момент она начала чувствовать мой вкус, но я сделаю все, что в моих силах, чтобы я всегда был на ней.

Все еще целуя ее, я поднимаю ее ногу,