Бывшие. Врачебная Тайна - Маргарита Дюжева

— Ты представляешь, что эта дура удумала? — начинает она прямо с порога, а я сижу в комнате с одним накрашенным взглядом и боюсь шевельнуться, — учить жизни меня решила! У самой образование восемь классов, а туда же.

Ё-моё…почему они решили поругаться именно сегодня?! Именно в тот единственный день, когда я категорически против этого.

— Чего дверь прикрыла? — мать бесцеремонно заходит в мою комнату.

О том, что надо стучаться и что у каждого человека существует своя приватная зона комфорта, она не задумывается. Ей вообще на это плевать, если только речь не заходит о ее собственном комфорте

— Ты зачем малюешься? На ночь-то глядя? Делать что ли нечего?! Иди умывайся.

Тон такой, будто не со взрослой дочерью говорит, а с бестолковой малолеткой.

— Меня в кино пригласили, — я снова отворачиваюсь к зеркалу и продолжаю красится, хотя рука противно дрожит.

Мама замирает у меня за спиной. Я только чувствую, как ее взгляд прожигает насквозь.

— Какое еще кино? — рявкает она. — с кем?

— С другом. Ты его не знаешь. Насчет Киры не переживай, я договорилась, с ней посидят, — ставлю перед фактом, предвосхищая ее главный козырь, — я недолго. Фильм идет всего два часа.

Мама с минуту молчит, хватая воздух ртом, а потом взрывается гневной тирадой:

— Договорилась?! Дочь скинула не пойми куда, а сама на бл. ки побежала?

— Мама!

— Что мама?! Уже взрослая девка, третий десяток, а все думает не головой, а другим местом. Что тебе заняться дома нечем? Так я мигом дело найду, — подлетает к шкафу и распахивает его, — срач кругом!

Просто берет и сметает все с полки на пол.

— У матери давление. Что угодно в любой момент случиться может, а ей опять по мужикам скакать приспичило! Мало тебе прошлого раза было? Когда попользовали и бросили? Еще захотелось? Или снова решила приплод в подоле притащить?

— Мам, — у меня от негодования срывается голос. — я просто иду в кино. Какой приплод? Какие бл. ки?

— Такие! Тебя ни на миг без присмотра оставить нельзя, тут же хвост перед первым встречным задираешь.

Уму непостижимо.

Я закидываю тушь в косметичку, а саму косметичку в ящик. Руки ходуном, внутри вообще не пойти что.

— Ты посмотри, как намалевалась, — мать всплескивает руками, — ну вылитая шалава.

На мне только тушь, дымчатый карандаш по линии ресниц и немного румян. Шалава…

— Немедленно умойся! Позорище! — прикладывает пальцы к вискам, будто у нее раскалывается голова. — Тьфу…глаза б мои не смотрели!

Мне обидно до тошноты.

— Выросла на мою голову… Ни мозгов, ни сообразительности. В голове одни мужики! Что за дурак в кино пригласил? Почему я его раньше не видела? Или вы с ним тайком…по подворотням…

— Мама! — я уже рычу, — хватит меня оскорблять.

— Вон как заговорила. Бесстыдница! Оскорбляют ее бедную, — она брезгливо морщит губы, — а как ты меня оскорбляешься своим поведением? Об этом ты не подумала.

— Я просто хочу сходить в кино.

— Никаких кино! Смывай эту грязь и делом займись.

Мое терпение окончательно истощается, вытягиваясь в тонкую нить, и со звоном рвется.

— Не буду я умываться. И отменять ничего не буду. А дела подождут.

— Нет, ты отменишь! — она переходит на повышенный визгливый тон, — пока живешь в моем доме, будешь делать, как я тебе говорю.

Прикрываю глаза, выдыхаю, и уже ни в чем не сомневаясь, произношу:

— Значит, я больше не буду жить в твоем доме. Завтра же съеду на съемную квартиру.

Она явно не верит:

— А почему не сегодня? Собирайся, иди! — указывает на дверь.

— А сегодня я не могу. У меня кино.

Она тут же заводится еще сильнее:

— Мерзавка! Ни благодарности, ни уважения!

На ответное уважение рассчитывать не приходится. И я понимаю, что все, хватит.

— Я не шучу, мам. Раз мы так тебе мешаем, и ты считаешь меня позорищем, помешанном на гулянках, то завтра мы с Кирой съедем.

У нее дергается щека

— Да куда ты пойдешь? У тебя денег-то отродясь не водится! Или натурой платить будешь?

— Не переживай, разберусь. Небольшой НЗ у меня есть, работу новую я уже ищу.

— Сдурела?! Хорошее место на абы что променять? Совсем меня в гроб загнать хочешь?

— Нет, мам. Я просто хочу жить самостоятельно, а не по твоей указке.

— Нет, это просто невыносимо! Где мои капли! — она несется к себе в комнату, а меня трясет так, что едва стою на ногах.

Жизнь трещит по швам, страшно до одури. Но…я готова. Я справлюсь. Смогу…

И тут раздается грохот. А следом за ним матерены стоны.

— Ой…ой-ой-ой! Больно.

Моментально забыв обо всем, я бегу к ней в комнату.

— Мама!

Она сидит на полу, обхватив ногу, и стонет во весь голос. Рядом перевернутый табурет.

— Из-за тебя все! Неблагодарная, — отпихивает мои руки, когда пытаюсь ее поднять, — в могилу решила меня свести.

— Зачем ты полезла? Сейчас врача вызову…

— А тебе не все равно куда я полезла? Не надо никаких врачей. Иди к своему членоносцу, а я сама справлюсь. Как всегда!

Конечно, я никуда не иду. Трясущимися руками набираю номер Коли и, извинившись, говорю, что придется перенести наш поход в кино.

Он расстроился. Я тоже, но иначе никак.

— Все, я остаюсь, — вернувшись в комнату, сообщаю матери.

— Не надо мне одолжений. Иди куда хочешь, — она гордо вздергивает нос, но в глазах проскакивает удовлетворение

Не мытьем, так катанием она добилась своего и заставила остаться.

Я чувствую себя гадко. Смесь жалости и раздражения неприятным месивом булькает в груди. Понимаю, что манипулирует, но сказать «иди на фиг» не могу. Воспитание не позволяет, язык не поворачивается, да и к тому же ей действительно больно.

— Поднимайся.

Она сначала возмущается, что никому не нужна, всем на нее насрать, поэтому будет сидеть на полу, пока не околеет. Однако ей это быстро надоедает, потому что пол жесткий и по нему вольготно гуляет сквозняк.

— Сама встану, — снова включает гордую и отбивает мою руку, но, когда пытается подняться, ойкает и неуклюже валится на пол.

Левая нога начинает опухать и на глазах наливается синевой.

Тут маменьку перекашивает:

— Да, что же это… Да как же это…ой-ой-ой… звони в скорую, срочно!

Если до этого она была полна оскорбленного достоинства, то теперь в голосе звенит явный страх. Она себя любит и бережет, а тут такое.

Ну и конечно во всем снова была виновата я.

— Довела мать! Из-за тебя переломалась вся! — стонет она со слезами на глазах, — я лучшие годы потратила на то, чтобы поднять ее на ноги, а она вон