Бывшие. Врачебная Тайна - Маргарита Дюжева

— Не стоило, — я прячу ладони за спину, чтобы Арс не увидел, как они трясутся.

— Согласен.

Его голос убивает равнодушием, и в тоже время пронзает насквозь.

Он чужой, от нас прежних уже давно ничего не осталось, но у меня почему-то по-прежнему болит в груди.

— Почему не вернулась в универ? — интересует как бы между прочим, и его взгляд снова цепляется за короткий блестящий подол и мои голые коленки.

— Бюджетное место потеряла, — зачем-то начинаю оправдываться, — на платное не было денег.

— Да неужели.

Он хмыкает, то ли намекая на ту свою подачку, то ли на что-то еще. И мне до жути хочется съездить по холеной физиономии. За все «хорошее», что было в прошлом, и за то, что сейчас как ни в чем не бывало стоит напротив меня и не испытывает ни вины, ни уколов совести. Ему плевать. А я едва дышу от обиды, потому что не простила его. И не прощу никогда!

— Представь себе, — отворачиваюсь, всем своим видом показывая, что разговор окончен, только Вольтов почему-то не уходит, а продолжает стоять рядом, воруя мой кислород.

Когда-то я дурела от его присутствия и балдела от этого. Сейчас снова дурею, только радости нет, наоборот злюсь и с каждой секундой становлюсь все больше похожа на ежиху, растопырившую иглы.

— И чем же ты занимаешься? Кроме шляний по концертам?

Кроме шляний по концертам?

От обиды у меня перехватывает дыхание.

Шляний по концертам…

Я пашу на работе, потом бегу в сад за ЕГО ребенком, потом домой, где ничего не готово и где снова нужно пахать и терпеть придирки матери, а он стоит передо мной весь такой загорелый и довольный жизнью и говорит о том, что я шляюсь?

Ненавижу.

— До свидания, Вольтов. Было очень неприятно снова тебя увидеть.

— Взаимно, Васильева, — возвращает мне комплимент, но снова не уходит.

Спустя минуту я все-таки не выдерживаю:

— Чего тебе?

— Понятия не имею чего мне, — внезапно психует он и, ударив ладонью по стене, стремительно уходит.

Ноги совсем не держат. Я сползаю на покосившуюся тройную лавочку и дышу через раз. Главное в обморок не бахнуться, хотя очень хочется.

У меня внутри все снова сломалось, смешалось и пошло уродливыми трещинами. Меня будто откинуло на несколько лет назад, когда я стояла у дороги, сжимая конверт с подачкой, а мимо на спортивной тачке пронесся Вольтов с девицей.

Конверт, кстати, все так же лежит нетронутым несмотря на то, что мать неоднократно требовала потратить эти деньги. Капала на мозги, что раз уж дал, и я не использовала их по назначению, то надо их в дело пустить. Ремонт в квартире сделать…ну или по крайней мере в ее комнате.

В этом вопросе я была непреклонна. Деньги «подарил» мне, вот и распоряжаться буду ими я. Мать это очень бесило, и она не однократно перерывала мою комнату в поисках конверта, но безрезультатно. Он хранился в надежном месте, до лучших времен.

Жаль, что не могла достать его прямо сейчас, а то бы бросила в наглую морду, пусть бы подавился свой подачкой.

Юля выходит из кабинета еще более зеленая, чем прежде. Я провожаю ее обратно в кабинет к Вольтову и в этот раз он меня выставляет за порог.

— Вы родственница?

— Нет, но…

— Свободны.

Скотина!

Я маюсь в коридоре, жду пока все это закончится и мне вернут подругу. Все это время меня бомбит, бомбит, бомбит. Я думаю, гоняю в голове слова Вольтова, его взгляды полные пренебрежения и жесткие выпады, и не могу понять за что он так со мной? Почему из доброго парня внезапно превратился в равнодушную сволочь, одним движением вычеркнувшую меня из своей жизни. Неужели из-за ребенка? Настолько боялся ответственности? Или просто не хотел связываться с безродной девчонкой из деревни?

Это вопросы снова терзают меня. Я все пытаюсь понять за что, почему, но ответов, как и прежде нет. Мы ведь когда-то любили… Или все дело в том, что любила только я? И сладкую сказочку себе придумала тоже только я?

От убийственных мыслей меня отвлекает появление Юли. Она загипсована, бледна и измучена, но слабо улыбается:

— Мне уже легче. У врача золотые руки.

Жаль сердце из камня.

Мы покидаем травмпункт, когда над городом уже расцвело.

Уставшие друзья ждут в машине и встречают нас с видимым облегчением:

— Наконец-таки.

— Простите, — Юля виновато кивает на свою руку, — я вам все выходные испортила своей неуклюжестью.

— Забей.

Перед обратной дорогой мы заезжаем в какую-то забегаловку. Молчаливо пьем кофе и жуем бургеры, а потом отправляемся домой.

В этот раз молчим. Туда ехали, предвкушая веселье, обратно — с чувством разочарования. И если остальные разочарованы сорвавшимся концертом, то я — встречей с Арсением. Слишком все внезапно получилось, слишком больно и с гадким послевкусием незавершенности.

Еще Юлька в огонь подливает, когда, проспав полпути, приходит в себя и громогласно заявляет:

— Кажется, я влюбилась в того врача!

Ольга тут же засыпает ее вопросами. Как зовут? Какой рост? Какие глаза? Как пахнет?

— Арсений…не запомнила, как по отчеству.

Арсений Валерьевич он. Арсений, сука, Валерьевич!

Вслух не отвечаю. У меня язык к небу прилипает, когда пытаюсь произнести его имя. Блок.

А Юлька продолжает умиленно вздыхать:

— Высокий. Плечи — во, — показывает здоровой рукой, — глаза — офигенные. Голубые-голубые, как небо.

Я отворачиваюсь к окну, не в силах слушать ее лепет, а у самой перед взором возникают эти самые глаза. Красивые, зараза. Терпеть их не могу.

Помню, как радовалась, когда у дочери мои глазенки оказались. А то получилось бы как в анекдоте: девять месяцев носишь, мучаешься, а он на папу похож. В нашей ситуации, схожесть с папашей — это последнее чего бы мне хотелось для Кирюши.

— А еще у него голос такой…аж мурашки по коже…

У меня мурашки от желания закричать, чтобы она прекратила нести чушь и заткнулась. Слушать этот бред просто невыносимо.

— И пахнет дорого.

Прежде чем успеваю прикусить себе язык, с губ срывается ворчливое:

— Когда ты его только успела обнюхать?

— А вот Алинке он почему-то не понравился, — искренне удивляется Юля.

— Я просто не люблю врачей, — снова отворачиваюсь к окну, не желая продолжать этот разговор.

— Ну и зря. Классный он…

Ага. Классный. Если не считать того, что сволочь.

Глава 3

По возвращению домой ожидаемо началась нервотрепка.

Стоило только тете Фае переступить через порог, и мама как с цепи сорвалась. У нее сразу обострились даже те болячки, которых отродясь не было.