Бывшие. Врачебная Тайна - Маргарита Дюжева

Сейчас Вольтов не похож на преуспевающего хирурга. Просто молодой мужчина в солнечных очках, с татухой на шее и пружинистой походкой.

Самоуверенный гад.

Он всегда таким был. Я помню, как потеряла голову будучи сопливой первокурсницей, когда увидела его в первый раз. Там разом отказали все системы жизнеобеспечения — сердце, легкие, а мозг и подавно. Я просто стояла и таращилась на популярного ординатора, и даже предположить не могла, как все в итоге обернется. И все закрутилось, завертелось с такой бешеной скоростью, что я и опомниться не успела, как полностью в нем растворилась. А потом крах…

— Опять задумалась?

Оказывается, я прошла мимо нужной машины.

Раньше у него было что-то спортивное красное, теперь что-то большое и чёрное. Я не сильна в марках автомобилей

— Да, прости.

Он садится за руль, я забираюсь на пассажирское. Машина тут же трогается с места и спустя пару мгновений уже покидает закрытую парковку.

Мы молчим… А раньше болтали без остановки.

Вольтов смотрит на дорогу, а я всеми силами борюсь с собой, чтобы не пялится на него. Мне хочется смотреть, трогать его взглядом и кончиками пальцев. Впитывать каждую черточку, вдыхать, растворяться.

Ну не дура ли?

Дура.

Мозгами понимаю, что все это лишнее и бессмысленное, а глупое сердце снова не знает покоя. Сжимается от обиды, ревности и глупой надежды.

На что оно надеется, я не знаю. Для меня рядом с Арсением давно уже ничего не осталось. Да и нас самих давно не осталось. От всего, что нас когда-то связывало, он безжалостно отвернулся

Мне вдруг отчаянно хочется показать фотографию Кирюши. Тыкнуть ему в лицо и спросить, почему он от нее отказался, почему дал денег, чтобы я убила ее.

Но, конечно, я этого не делаю. Мне не нужны проблемы. И боль не нужна. А она будет, потому что Вольтов не растает. Не пустит слезу умиления, не попросит прощения, а просто пожмет плечами и скажет: сама родила, сама и жилы рви.

— Алин, — в мои мысли врывается насмешливый голос, — может, тебе слуховой аппарат подарить?

— Что?

Перевожу на него взгляд и разбиваюсь в дребезги. Глаза у него голубые-голубые. Когда-то я шутила, что он мое небо…

— Поня-я-ятно, — Вольтов возвращается к дороге.

И я, чтобы уж совсем не казаться ему дурой, ляпаю первое, что приходит в голову:

— Я все думаю, как там мать.

— С ней все в порядке. За ней присмотрят, к операции подготовят.

— Кто будет оперировать? Ты?

— Ну а кто еще? Она по моему профилю.

Я тяжело сглатываю. Мне трудно в это поверить, трудно принять. Мать ненавидит его, а он будет ее лечить. Нонсенс.

— Что ты делал в травмпункте?

— Акт доброй воли. У них острая нехватка кадров. Иногда помогаю.

— Я думала ты там…

— Нет. Я здесь. — Вольтов улыбается.

Я снова зависаю на ямочке у него на щеке. Приходится тряхнуть головой, чтобы отогнать дурацкие мысли. Я не имею на них права. Сейчас есть вещи поважнее, чем разбитое сердце и бьющаяся в агонии душа.

— Какие прогнозы?

— Рано говорить. Все, что от меня зависит — сделаю. Образцы отправим на биопсию, а дальше будет видно.

— Она вся больная, — сокрушенно вздыхаю я, — сердце, давление, сосуды.

Вольтов только бровь сгибает в ответ на мои стенания:

— Я видел ее ЭКГ. Там сердце, как у космонавта. И остальные показатели в норме.

— Нет. Она пьет таблетки. Много таблеток. Я переживаю.

Вольтов — хирург до мозга костей, врач, которого сложно пробить на жалость:

— Рано, Алин. Для того еще нет серьезного повода.

Он говорит так уверенно и спокойно, что давление в груди немного ослабевает.

Тем временем мы въезжаем в город.

— Куда тебя подбросить?

Я понятия не имею куда.

— Да вот хоть здесь высади, — киваю на крытую остановку.

— И куда ты дальше? — продолжает докапываться Арсений.

А я так устала, что нет сил выдумывать очередную сказку:

— Не знаю. Хостел найду или квартиру посуточно.

Он смотрит на меня как на дурочку. Приходится пояснять:

— Я была занята матерью и не подумала о том, что самой где-то надо ночевать. Подкинь меня до ближайшего торгового. Дальше я сама.

— Хорошо, — соглашается Вольтов.

Только мимо большого торгового центра мы проезжаем, не останавливаясь, а потом и вовсе заруливаем в отгороженный шлагбаумом двор нового дома.

— Приехали.

— Ээээ… — я нагибаюсь вперед, чтобы лучше рассмотреть стоящий передо мной новый дом, — и что здесь? Хостел.

— Нет. Здесь моя квартира

— Но…

— Выгружаемся. Или хочешь провести ночь в машине?

Я не понимаю, что происходит и как в тумане выхожу из салона.

Он привез меня к себе? Зачем?

Голова разрывается от кучи мыслей, а Арсений спокоен, как удав. Щелкает брелоком сигнализации и идет к подъезду, а я на деревянных, трясущихся от волнения ногах топаю следом за ним.

Это ведь шутка, да? Он просто шутит?

Однозначно шутит.

Однако шутка затягивается, потому что мы входим в широкий, ухоженный подъезд, потом поднимаемся на восьмой этаж и останавливаемся перед серой металлической дверью.

Это точно не сон?

Отправляясь сюда, и я подумать не могла, что в конечном итоге окажусь у Вольтова дома, увижу, как он живет. Мне одновременно жутко интересно и просто жутко.

Какая-та ностальгия, приправленная изрядной долей неуместной надежды, затапливает до самой макушки.

Я даже втихаря щипаю себя, чтобы убедиться, что не сплю, что все это не мерещится мне в диком угаре.

— Заходи, — он распахивает дверь.

И я, замирая и не дыша, как маленький котенок, которого за пазухой принесли в новый домик, делаю первые неуверенные шаги. Вдыхаю жадно. Глаза нараспашку.

Это здесь он живет? Здесь спит? Ест? Смотрит телевизор…с кем-то встречается?

Надо что-то сказать, а я не знаю, что и дико торможу. Это меня и спасает.

Потому что Вселенная, вдоволь насмеявшись над моими восторженными мыслями, выдает увесистую оплеуху, моментально возвращая с небес на землю:

— Квартира пустует. Так что можешь располагаться, как тебе удобно.

— Ты здесь не живешь?

Кажется, мне не удается справиться с разочарованием в голосе, потому что Вольтов недобро усмехается:

— А ты думала, я веду тебя к себе домой?

Удар под дых, но я справляюсь. Не знаю откуда берутся силы, но натягиваю улыбку и совершенно ровно произношу:

— Очень боялась, что да, — еще и облегченный выдох выдавливаю, хотя воздуха внутри вообще нет. Там пустыня. Вакуум, в котором трепыхаются какие-то ошметки. Кажется, когда-то они были моей душой.

Взгляд холоднеет, это уже не небо, а лед. Я делаю вид, что ничего