Песня о любви - Эль Кеннеди

за ней на кухню. Она откидывает с лица мокрые пряди, и из — под них вытекает капелька озерной воды. Всего одна капелька. Я слежу за ней, как собака, наблюдающая за ужином хозяина. Она сползает по ее шее на плечо и исчезает под махровой тканью, словно насмехаясь. Затем халат снова сползает с плеча, обнажая гладкую кожу.

Я сдерживаю стон и отворачиваюсь.

Предполагалось, что отказ от секса поможет мне справиться с писательским кризисом. По словам Коула Таннера, моего бывшего коллеги по группе, воздержание пробуждает творческий потенциал. Не позволяет отвлекаться, способствуя исключительно чистой концентрации. Экстаз творческой мысли над бессмысленными телесными оргазмами.

Но мой приятель, очевидно, не учел голое тело Блейк под этим халатом.

В прошлый раз, когда мы с ней остались наедине, это тоже было на кухне.

На барной стойке.

На которую я её усадил, а потом разложил, как пиршество, чтобы поглотить.

И я почти сделал это. Я до сих пор помню, как вкусно она пахла — кокосом, клубникой и чистым искушением. Свежо и сладко, как и сама Блейк. И когда я проводил языком по ее шее, целовал и посасывал ее шелковистую кожу, на вкус она была охренительно хороша.

Я бы хотел свалить вину за то, что сделал той ночью, на алкоголь, но это было бы враньем. Я не был настолько пьян. Я хотел попробовать её на вкус. Хотел раздвинуть её ноги и дать ей почувствовать, как сильно она меня заводит.

В тот безрассудный миг я позволил себе надкусить запретный плод по имени Блейк Логан.

До этого мне удавалось успешно избегать ее два года, с тех пор как она призналась, что влюблена в меня. Ей тогда было шестнадцать. Мне — девятнадцать, скоро должно было исполниться двадцать. Если честно, до того дня я никогда не смотрел на нее в том смысле. Действительно не смотрел. Но я парень, и когда девушка говорит тебе, что хочет тебя, это взращивает семя в твоем сознании. Заставляет задуматься. Так что я начал обращать внимание. Начал замечать.

И я заметил то, чего не следовало.

Например, какие у нее невероятно голубые глаза.

Её смех, звучащий как песня.

Её сарказм.

Её стены. Не знаю, почему она прячется за ними, но меня всегда привлекали стены.

Но она была чертовски молода, так что я взял себя в руки. Даже не позволял себе об этом думать.

До самого Сочельника, когда она появилась у нас дома, выглядя сексуальнее, чем имела право, с этими темными волнистыми волосами, которые так и просятся в мужские руки, и этими большими голубыми глазами в обрамлении густых ресниц. Она рассказывала о каком — то придурке — футболисте, который хотел сделать ее своей девушкой, и при этом украдкой поглядывала на меня, практически намекая, что я могу ее заполучить, если сделаю шаг навстречу.

Как идиот, я сделал шаг.

А потом притворился, что не помню.

Я грёбаный мудак.

— Мне нужно влить горячий чай прямо в вены, — объявляет Блейк. Она подходит к электрочайнику, стоящему на блестящей столешнице, и собирается наполнить его водой.

— Звучит неплохо, — признаю я. — Можешь и мне сделать?

— Пожалуйста? — Она оглядывается через плечо, ожидая продолжения просьбы.

— Я не собираюсь говорить «пожалуйста» девушке, которая швырнула меня в озеро.

— Ты толкнул меня... — Она замолкает, ее глаза расширяются. — О нет.

— Что?

— Кажется, я разбила тебе лицо.

Невольно я разражаюсь смехом. Подхожу к зеркалу в коридоре, чтобы посмотреть на свое отражение, и вздыхаю, увидев щеку. Блейк попала прямо в кость, и кожа уже начинает багроветь. Завтра точно будет синяк. Он расположен достаточно близко к глазу, так что может превратиться в фингал.

— Я не беру на себя ответственность за переохлаждение, — говорит Блейк, когда я возвращаюсь на кухню, — но очень любезно извиняюсь за пивную банку.

— Где ты научилась так кидать, ребёнок? Тренировалась с питчером из высшей лиги?

— С моим папой, — отвечает она, а потом хмурится, глядя на меня. — И не называй меня так.

— Почему нет?

— Потому что мне не пять лет.

— Как скажешь, ребёнок. — Я сажусь на один из табуретов у стойки. Она игнорирует это.

— Дай — ка найду что — нибудь для твоего лица.

Пока мы ждем, когда закипит чайник, она роется в морозилке и достает пакет со льдом.

— Убери это от меня, — возмущаюсь я. — Я всё ещё мёрзну.

Она игнорирует и это, прижимая пакет к левой стороне моего лица:

— Поверь, утром спасибо скажешь.

У меня перехватывает дыхание, и я надеюсь, что она этого не замечает. Ее лицо так близко к моему, что я могу разглядеть каждую веснушку. К ее щекам наконец возвращается румянец, придавая им розоватый оттенок.

— У тебя много веснушек, — бормочу я.

— Ого, правда? Никогда не замечала. — Оставив меня самостоятельно прикладывать лёд к щеке, она достаёт из шкафчика две кружки. — Что ты делаешь на Тахо, Уайатт? Я забронировала билет четыре дня назад. Мы даже уточняли у твоих родителей, будет ли кто — то здесь до середины июля, и они сказали, что нет.

— Ага, это было спонтанное решение.

— То есть они не знают, что ты здесь?

— Ну, теперь, полагаю, узнают. — Я бросаю на неё многозначительный взгляд.

— Что, я всё испортила? Ты пытался спрятаться от семьи? — Блейк закатывает глаза.

— Не спрятаться. Просто... перестроиться.

— Перестроиться, — повторяет она.

— Именно.

Я не вдаюсь в подробности. Мне и так сложно разобраться в том, что творится у меня в голове, не говоря уже о том, чтобы донести это до других. Мой разум пребывает в постоянном хаосе. Когда я пишу, могу направить этот шум в нужное русло и создать что — то прекрасное. Что — то продуктивное. Но когда я в ступоре, шум становится оглушительным.

Прошёл год.

Я ничего не написал за этот чертов год. Ничего хорошего, то есть. Я надеялся, что смена обстановки поможет, но Блейк все испортила.

— Ты здесь надолго? — настороженно спрашиваю я.

— На всё лето.

Дерьмо. Это был мой план.

Свист чайника отвлекает её. Она стоит ко мне спиной и заваривает чай, позволяя мне безнаказанно пялиться на неё. Её длинные волосы спадают на спину поверх халата влажными волнами, завиваясь на концах. Возможно, со мной что — то не так, может, у меня есть какой — то дремлющий пунктик по поводу волос, который она во мне пробуждает, потому что я замечаю волосы Блейк каждый раз, когда она оказывается со мной в одной комнате, и мой разум наводняется образами всего, что я мог бы