Измена! Это (не) твой ребенок! - Мила Романова

работы, — он сделал крупный глоток вина, но тут же резко отставил бокал. Он не хотел потерять контроль, как четыре года назад. — Я должен был тебе это сказать лицом к лицу. Не криком, как вчера, когда я узнал о ДНК.

Он подался вперед, преодолевая расстояние между нами.

— Ты думаешь, я простил тебе ложь о ребенке? Нет, Настя. Я простил себя за то, что поверил в нее. За то, что поверил тебе.

Мои руки дрожали, сжимая подол платья. Я почувствовала, как стена, которую я строила четыре года, начала давать трещины, но я должна была держать оборону.

— А ты думаешь, я простила тебя? — мой голос был жестким, но едва слышным. — Это не моя вина, что ты был пьян и верил в то, что тебе шептали на ухо! Ты поверил ей, а не мне!

— Я знаю! — он ударил кулаком по столу. Фарфор задребезжал, но тут же Кирилл смягчился, его кулак разжался. — Я знаю, что это моя вина. И это убивает меня. Ты ушла, чтобы спасти нашу дочь от меня — от того монстра, в которого меня превратила ее ложь. Я бы сделал то же самое! Если бы не был таким слепым идиотом, напичканным ее ядом и своей гордостью.

Он покачал головой, закрывая глаза. Это было самое откровенное признание, которое я когда-либо от него слышала.

— Я ненавидел тебя, потому что не мог перестать любить, — его голос упал до шепота, который звенел в огромном зале. — Понимаешь? Это была единственная защита. Моя проклятая гордость требовала мести, а сердце… сердце постоянно звало тебя обратно. Настя, все эти четыре года… я жил в пустоте. Абсолютной.

Я закрыла лицо руками. Слёзы, которые я так старательно сдерживала, снова подступили. Его слова растопили лед, и теперь было больно.

— А я жила в страхе, Кирилл, — выдохнула я, убирая руки. Мои глаза, полные слез, встретились с его взглядом. — Страхе, что ты однажды придешь и заберешь ее. Страхе, что ты докажешь, что я плохая мать, что я недостойна ее. Я не могла тебя ненавидеть. Я просто хотела забыть. Забыть тот вечер.

— Забудь, — его голос стал бархатным, умоляющим. Он встал, резко отодвинув стул, обошел стол и встал рядом со мной. Он протянул руку, и его горячие пальцы коснулись моей щеки, стирая слезы. — Я пришел не для мести. Я пришел за своей семьей.

Он наклонился, и от него пахнуло горьковатым, терпким ароматом его одеколона, который я помнила с первой встречи, и которого я так боялась.

— Настя, я хочу, чтобы ты вернулась. По-настоящему. И я обещаю, что больше никто тебя не обидит. Никогда.

Он не ждал ответа. Накопленная боль, жгучая ревность, четыре года разлуки и осознание ужасной, непоправимой ошибки — всё это взорвалось. Он резко обхватил моё лицо ладонями, заставляя меня поднять голову, и страстно, отчаянно поцеловал.

Это был не нежный, а требовательный, роковой поцелуй. Поцелуй-захват, поцелуй-прощение. В нем было столько раскаяния и желания, что я не могла ему противиться. Я чувствовала, как отвечаю ему, как вся моя упрямая боль тает под напором его губ. Моя рука скользнула по его шее, сжимая влажные от пота волосы, притягивая его ближе. Мы оба жаждали этого — искупления, забытья. Мы жаждали друг друга. Я почувствовала, как он хватает меня за талию, прижимая к себе.

Именно в этот момент, когда весь мир сузился до горячих губ и хриплого дыхания, дверь столовой с грохотом распахнулась.

На пороге стояла Виктория. Она не успела уехать. Очевидно, она ждала за углом, чтобы убедиться, что ее место в доме не занято.

Ее лицо было белее мрамора. Она увидела нас: меня, скомканную на стуле, в полуобороте, и Кирилла, нависающего надо мной, наши губы едва оторвались друг от друга.

Секунда абсолютной, звенящей тишины. Столовый зал превратился в арену.

— Кирилл⁈ — её голос сначала был шокированным шепотом, который быстро перешел в дикий, истеричный, животный крик. — ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИСХОДИТ⁈ ТЫ ЦЕЛУЕШЬ ЭТУ… ЭТУ СТАРУЮ ШЛЮХУ⁈

Глава 11

Ты — моя, Настя

Кирилл отстранился от меня резко, словно от удара током. Он не выглядел смущенным, его лицо было искажено чистой, животной яростью. Я сидела, сжавшись, чувствуя себя пойманной в ловушку, но Кирилл смотрел только на Викторию.

— Какого черта ты здесь делаешь, Вика? — его голос был низким, опасным, как рычание хищника.

Виктория сделала шаг в столовую. Ее дорогое платье, ее идеальная укладка — всё это сейчас выглядело жалко на фоне дикого блеска в глазах. Она не видела моей боли, она видела только повод для триумфа.

— Что я здесь делаю? Я живу здесь, Кирилл! А вот что делает здесь она⁈ — она ткнула пальцем в меня. — Ты мне изменил! С ней⁈ С той, которая тебя бросила, которая нагуляла ребенка! Вот теперь все узнают, какая она шлюха, а ты… ты просто жалкий предатель!

Я вздрогнула от ее слов, но Кирилл даже не взглянул на меня. Вся его сосредоточенность была на ней.

— Ты осмелилась вернуться после того, как я сказал тебе убираться? — Кирилл сделал шаг ей навстречу. Он был выше, шире, и эта угроза заставила ее замереть. — Ты смеешь открывать рот и говорить о шлюхах и предательстве?

— А ты думал, я тихо уйду⁈ После того, как я сделала тебя тем, кто ты есть⁈ — она перешла на визг. — Ты думаешь, мне больно? Мне смешно, Кирилл! Ты так легко прыгнул ко мне в кровать, как только я сказала, что Настя тебе изменяет! Твоя семья была не такой уж и крепкой, раз ты так легко ее разрушил!

Эти слова сработали как спусковой крючок. Кирилл побледнел. В его глазах вспыхнул тот холодный, стальной блеск, от которого застывала кровь.

— Это ты разрушила мою семью, Виктория, — произнес он, делая ударение на каждом слове. — Ты, когда воспользовалась моим состоянием, когда травила меня ложью, пока я не знал, где нахожусь! Ты, когда все эти годы поддерживала во мне ненависть к женщине, которую я любил!

Он обернулся к двери и гаркнул так, что эхо прокатилось по всему дому:

— ОХРАНА!

В дверях тут же появились двое крупных мужчин.

— Снимите с этой женщины все, что принадлежит мне. Украшения, ключи, карты. И вышвырните ее из дома. У нее есть ровно пять минут, чтобы взять личные вещи. И чтобы духу ее здесь не было.

Виктория, наконец, поняла, что проиграла. Ее крик сменился плачем, но это был не плач раскаяния, а плач