Цена прощения - Татьяна Катаева

Я пошла в ванную, включила холодную воду и уронила лицо под струю, дав слезам и воде смыть налёт вчерашней сказки. Холод впивался в кожу и как бы возвращал меня к реальности: Люда была права. И тот голос в телефоне... Он был груб, жесток и циничен. Он говорил обо мне с такой злостью, словно причина всех бед во мне.

Ноги сами вели к шкафу, куда только вчера я повесила чистые вещи. Мы должны остаться тут на несколько дней... Я одевалась быстро, не теряя ни одной минуты. Я не могу... Я не хочу его сейчас видеть. Он... Он предал меня. Человек, которому я открыла сердце и душу...

Открыв его дорожную сумку, я достала оттуда блокнот. Саша умел не только фотографировать, он ещё неплохо рисовал. Там были наброски рисунков. Почти все они были нарисованы с меня. В основном голые части тела. Это было настолько красиво, что сейчас сердце сжималось ещё сильнее. Всё было продумано. И фотосессия, и первый раз, и встреча... Он втирался в доверие медленно, ломая меня постепенно. И это сработало. Забота его сработала.

Оторвав белый листок, я села за стол и впервые в жизни писала кому-то письмо. В фильмах это выглядело романтично. В реальности... Слишком больно.

Я дрожащими пальцами сгибаю уголок чистого листа и прижимаю его ладонью к столу, будто так он перестанет дрожать вместе со мной. Чернила ложатся неровно, буквы пляшут, и каждая из них будто выдавливается из меня с болью. Я даже свой почерк не узнаю. Словно вовсе не я это всё пишу.

«Саша,

Я всё знаю.

Притворяться больше не нужно. Поздравляю, ты победил. Ты оказался умелым игроком. Но я не виню тебя за это. Виню себя — за то, что позволила поверить в твою игру.

Я перечитала твою переписку с актёром и всё поняла. Услышала чужой голос, который так легко объяснил то, что для меня было всей жизнью.

Для тебя — спектакль, хорошо разыгранная сцена. Для меня — любовь. Я отдала тебе всё, что у меня было. Как же ты, наверное, смеялся, когда понял, что я клюнула.

Ты хороший актёр. Слишком хороший. Настолько, что даже я, всегда осторожная и недоверчивая, поверила. Я верила каждому твоему слову, каждому прикосновению, каждому «я люблю тебя». Я видела в твоих глазах искренность. Но это оказалась фальшь, созданная для меня, чтобы я влюбилась ещё сильнее.

Ты говорил, что любишь. А на деле — ты мстил. За что? Почему мне? Что я сделала тебе плохого? Ответов на эти вопросы у меня нет. И я уже не хочу их знать. Потому что чувства, построенные на лжи, не могут быть настоящими.

Любовь, в которую я так свято верила, оказалась иллюзией.

Ты смог доказать, что доверие — самая хрупкая вещь на свете. Я буду помнить тебя всю жизнь, но не как мужа, не как любимого, а как того, кто научил меня больше никогда не верить словам.

Я не смогу простить. Не смогу забыть. Я слишком много поставила на тебя. Я отказалась от брата, от семьи, от всего ради тебя. А в итоге оказалось, что ты просто красиво играл.

Поздравляю, игра закончилась.

Ты победил!

Прощай.

Ева».

Я перечитала письмо раз, второй, третий. Буквы расплывались перед глазами, а бумага была мокрой от слёз. Руки дрожали. Меня всё так же трясло. Но я уже приняла решение.

Я сложила лист, оставила его поверх нескольких распечатанных фото свадьбы, которые Ксюша сделала из фотоаппарата моментальной печати. Пусть у него будет память. У меня останется только боль.

Я закрыла блокнот, схватила свою сумочку и вышла из комнаты, оставив за спиной не только письмо, но и всю свою веру в любовь.

Глава 10. Ева

Кольцо на пальце жгло, словно не золото, а раскалённое олово, которое только-только вытащили из кипящей лавы. Грудь болела. Потому что непослушное сердце ныло. Я не была дома год... Не смогла осилить себя и вернуться в свою комнату. Мне там не место. Ева Лисицкая умерла тогда, в тот день... А позже, когда стала снова Евой Высотниковой, я понимала, что я уже не я. Розовых очков больше нет.

Я так любила его, но он сделал всё, чтобы после я его возненавидела. Но не вышло. Эта чёртова любовь словно специально каждый день отдаёт былью во всех частях тела.

Самолёт снижается и готовится к посадке, а я нервно сжимаю свою руку и смотрю в иллюминатор. Помню, как разбитая на миллион кусков я покидала страну. Даже здоровьем своим рисковала — перелёты были запрещены, но меня было уже не остановить. Я бежала. Сбегала от жуткой, разрывающей боли. Казалось, я уже никогда не восстановлюсь. Не смогу улыбаться и тем более смеяться. О счастье вообще не думалось. Я не справлялась. Вгоняла себя в тьму всё глубже и глубже, пока однажды не открыла глаза и поняла, что больше так не могу.

Не умерла, но и не воскресла. Просто плыла по течению. Захлёбывалась, но каждый раз выплывала. А сколько слёз я пролила? Сколько плакала в объятиях у Антона? Сколько раз он вытирал мои слёзы и сжимал челюсть, потому что знал, что я люблю другого. До сумасшествия. До одури.

Самолёт мягко приземлился, и, когда двери открылись, меня накрыло волной знакомого, одновременно радостного и тревожного чувства. Дома даже воздух мягче, солнце — ярче, и чувства — острее.

Когда мы выходим в зону ожидания, я первой вижу родителей. Слёзы наворачиваются на глаза, и в противовес этому улыбка появляется на лице. Как же я соскучилась. Ком в горле застревает, так сильно выть хочется. Сколько раз мама срывалась и ко мне собиралась лететь? Но я не разрешала. Первые полгода я не могла никого видеть. А после... Боялась, что если увижу кого-то, то снова развалюсь.

Тот карточный домик из иллюзий, который я выстроила, мог с лёгкостью развалиться. Одно сомнение — и я уже не собирусь опять.

Рядом с родителями стоит брат с женой. Когда-то он был для меня кумиром, идеалом... А потом очередная иллюзия разорвала мою реальность. Я не простила брата за ту пощёчину, за слова, которые стали началом всех этих терзаний. Сердце сжимается, когда вижу их вместе, счастливых, словно