Кровь рассвета - Катрина О'Мэлли

Всё время, когда их тела соприкасались, не могло составлять больше минуты, и всё же Бастиан мог купаться в её запахе — так сильно он держался. Она пахла снегом, цитрусами и маленькими белыми цветами, которые его мать всегда держала в вазе на столе — ландышами, кажется так они назывались.

И теперь его одежда пахла ею, как и ладони его рук там, где он сжимал её талию. Запах поднимался из ямочки на его ключице, куда она положила свою руку.

Так же было и после той первой ночи в его кузнице, только хуже, потому что её возбуждение усиливало интенсивность её запаха. Он не мог выкинуть его из носа несколько дней, и он, блядь, не мог этого выносить.

Не помогало и то, что от каждого вдоха этого запаха его член твердел в штанах. Отчасти это было связано с воспоминаниями — о её гибком теле, извивающемся под ним, о том как её ногти царапали по затылку, о том, как её горячий рот коснулся его горла, прежде чем она спросила, может ли она подкрепиться. В тот момент, его мысли полностью затуманенные тем, как она, блядь, пахла, он чуть не сказал «да». Он хотел, чтобы она напилась из него.

И снова он винил в этом этот проклятый запах. Он винил в том, что не мог перестать слышать, как она говорит слово «блядь» — и представлять другие сценарии, в которых он мог бы спровоцировать её сказать это, — тоже из-за её запаха.

Если бы в той части леса, которую он обыскивал ранее, и был какой-либо признак чудовища, у Бастиана не было ни единого шанса его уловить. Было слишком темно, чтобы он мог что-либо ясно разглядеть между деревьями, и хотя его уши работали прекрасно, его нос был совершенно бесполезен.

Бастиан не мог убраться от неё достаточно быстро. Одно дело, когда она стояла в пяти шагах, с подветренной стороны, и ему приходилось бороться лишь с дурманящим запахом, прилипшим к его одежде.

А затем он разозлил её этим замечанием о том, что люди — еда, и она сократила расстояние между ними быстрее, чем Бастиан когда-либо видел, чтобы кто-то двигался. Она заскрежетала смертоносными клыками у его лица, и этот запах накрыл его с её приближением. Он едва мог думать сквозь него.

Однако его мозг был не настолько затуманен, чтобы он пропустил вспышку боли в её ледяных голубых глазах. Она появилась и исчезла между одним морганием и следующим, скрытая за холодной стеной гнева, но Бастиан видел её.

Это, больше чем что-либо ещё, убедило его, что Изольда не была чудовищем Бладхейвена.

Это также потрясло его до чёртиков.

С самого детства его учили, что вампиры — бессмертные, кровожадные существа, не испытывающие угрызений совести по поводу людей, которыми они питались. До Кровавого пакта они питались волками — выслеживали их и выпивали до смерти.

Очевидно, что вампирам действительно нравился вкус волчьей крови. Реакция Изольды той ночью, когда она порезала его его же ножом — как у неё раздулись ноздри, её зрачки расширились, а клыки выскользнули — сделала это достаточно ясным.

Но Бастиан, как ему ни ненавистно было это признавать, не совсем принимал идею о том, что у неё нет души.

Это не значило, что он не ненавидел её так же сильно, как она ненавидела его. Она была злобной, презрительной и высокомерной, и её раздражающий, блядь, запах пропитывал всё, к чему она прикасалась. Хуже всего было то, что она была вампиром, и Бастиан совершенно не хотел иметь с ней ничего общего.

К несчастью, он подозревал, что увидит ещё много Изольды Рено. Она казалась из тех, кто всегда суёт свой нос куда-нибудь не туда.

Но сейчас он понятия не имел, что делать дальше. У Изольды, похоже, не было лучшего представления о том, кем могло быть чудовище Бладхейвена, чем у него, и он остался без двух хороших рубашек, вынужденный сжечь их в тщетной попытке избавиться от её запаха.

Селена сжигала очередную наволочку, когда Изольда скользнула обратно в хижину.

На этот раз Изольда решила держать рот на замке, хотя это казалось немного странным — Селена кормилась снова так скоро. Большинство вампиров выдерживали недели между кормлениями — даже Изольда, которая была намного младше Селены и нуждалась в более частой пище.

Но Изольде не хотелось спорить, и у неё были более важные вещи для обсуждения с Селеной.

— Чудовище снова напало сегодня ночью, — сказала она вместо этого. — Вырезало почти целое стадо коз.

— Вот как? — ответила Селена, тыкая кочергой в комок хлопка, пока огонь пожирал его.

— Да, на южном конце деревни, — Изольда сбросила плащ, а затем сапоги и промокшие от снега носки. — Я услышала блеяние коз и пошла посмотреть, но чем бы это ни было, его уже не было к тому времени, как я добралась туда.

При этих словах Селена повернулась, чтобы посмотреть на неё.

— Ты выследила его?

— Я пыталась, — сказала Изольда. — Я не смогла уловить его след, как ни старалась.

— Хм, — был единственный ответ Селены.

Изольда принялась распутывать светлый конец своей косы, морща нос от того что они были сырыми после того, как её сбил с ног Бастиан. Ещё одна причина ненавидеть его.

— Это странно, тебе не кажется? И сегодня ночью, и в ту ночь с кровью на дровяном складе не было никаких следов чудовища. Ни отпечатков лап, ничего.

— Я не понимаю, почему тебя это так волнует, — сказала Селена, её тон был пренебрежительным. — Несколько человек там и тут, немного мёртвого скота… для нас это несущественно.

Изольда вздрогнула. К счастью, Селена снова повернулась к огню, так что не заметила.

Селена всегда относилась к делам людей легкомысленно, но никогда не говорила ничего столь откровенно бессердечного. С возрастом, полагала Изольда, она могла понять, как человеческие жизни могли бы стать несущественными для вампира сверх их необходимости как источника пищи. Селена видела, как поколения за поколениями людей старели и умирали, в то время как сама она оставалась неизменной.

Но слова Бастиана всё ещё были свежи в уме Изольды.

Почему тебя это вообще волнует? Ты же грёбаный вампир. Разве люди для тебя не просто еда?

Может быть, когда-нибудь, после того как она пробудет вампиром сотни лет, она будет чувствовать то же,