Бывший. Твоя незабудка - Стася Ангелова

накатывает мгновенно. Она втрое сильнее предыдущей. Боль прошивает низ живота, выбивая воздух из легких. Перед глазами вспыхивают и гаснут черные пятна. Пространство кухни резко кренится вбок.

Пальцы сами собой разжимаются. Тяжелая кружка выскальзывает из рук и с оглушительным грохотом бьется о кафельный пол. Горячий чай хлещет по моим щиколоткам.

Глава 11

Ася.

Будильник пищит ровно в шесть пятнадцать. Я вздрагиваю, тянусь к телефону и торопливо сбрасываю вызов, ругая себя за то, что забыла отключить его с вечера. Привычка, выработанная за несколько лет одиночного материнства, срабатывает быстрее разума.

Кровать напротив — Владина раскладушка — пуста, а плед на ней смят и скомкан, храня следы ночной паники. Вспоминаю вчерашний кошмар. Хмурое лицо врача скорой помощи, резкий запах аммиака из чемоданчика фельдшера.

Диагнозы, от которых у меня холодело внутри, пока врач не произнес главное: угрозу преждевременных родов удалось купировать. «Лежать, беречься, никаких нервов» — эта фраза до сих пор звучит в голове. Сестру увезли в стационар, под наблюдение.

Стёпа сопит рядом, разметавшись поперёк дивана и свесив одну ногу на пол. Смотрю на его растрёпанную макушку и ямочку на левой щеке, которая проступает даже во сне, и вдруг понимаю странную вещь. Впервые за долгое время я не чувствую привычной свинцовой тяжести в груди при мысли о наступившем дне.

Все эти годы я не разрешала себе выходных без заказов, подсчета копеек и липкого страха. А сегодня — воскресенье. Влада под присмотром врачей, Зинаида Марковна обещает заглянуть к ней после обеда с бульоном. А Мирон... Мирон обещал забрать Стёпку в парк. Забрать нас обоих, потому что сын, сонно кивая вчера вечером в трубку, не оставил мне путей к отступлению.

Встаю, тихо иду к крошечной раковине в углу подсобки и, разглядывая в зеркале синяки под глазами, ловлю себя на мысли, что думаю не о том, как выжить до вечера, а о том, какую куртку надеть.

* * *

Внедорожник паркуется у магазина в девять пятнадцать. Минута в минуту.

Стёпа, караулящий у витрины, срывается с места быстрее, чем я успеваю застегнуть ему молнию.

— Дядя Мирон! — вопит он, толкая стеклянную дверь.

Мирон выходит навстречу. Сегодня на нем нет привычного дорогого кашемирового пальто — только темная, простая ветровка. От этой детали внутри всё сжимается в тугой ком колючего подозрения. Он готовился к этому утру. Подстраивался. Зачем этот маскарад? Он пытается усыпить мою бдительность? Показать себя «простым парнем», чтобы потом нанести удар в спину и забрать сына через суд? Пульс тяжело бьет в виски.

Мирон приседает на корточки, ловя Стёпку в охапку, и с его лица мгновенно исчезает то ледяное, расчетливое выражение, к которому я привыкла за последние дни.

— Готов покорять колесо обозрения, боец? — спрашивает он.

— Готов! А ещё в тир! Папа Максима говорит, там призы дают!

Замираю на пороге, до побеления в костяшках перехватив ремешок сумки. «Папа Максима». Обычное детсадовское сравнение, но каждое слово с этим корнем теперь режет слух, как стекло.

— Поехали, — быстро говорю я, обрывая повисшую паузу. — Пока людей немного.

Парк встречает нас прохладным ветром, звоном каруселей и суетой. Стёпа тащит нас прямиком к тиру, вцепившись одной рукой в меня, а другой — в Мирона.

— Триста рублей за пять выстрелов, — лениво сообщает парень в жилетке с логотипом парка.

Мирон тянется к внутреннему карману за бумажником. Я невольно отвожу взгляд. Стёпа уже прицеливается из игрушечного ружья. Первая пробка улетает мимо жестяной банки. Вторая тоже. Сын хмурится и высовывает кончик языка — точь-в-точь как делает Мирон над документами.

Мирон берет ружьё следующим. Он целится долго. Слишком долго для человека, который привык забирать свое с первого раза.

— Мимо! — радостно кричит Стёпа, когда пробка со свистом отскакивает от фанерной стены тира.

Мирон возвращает ружьё продавцу.

— Ты специально, — тихо роняю я, когда Стёпа отбегает забирать утешительный приз.

— Пусть хоть раз выиграет у отца, — так же тихо отвечает Мирон.

Меня окатывает ледяной водой. Дыхание перехватывает от ужаса. Он произносит это вслух. Легализует свой статус, примеряет его на себя, приучает меня к этой мысли. Земля уходит из-под ног — это не просто прогулка, это начало его плана.

Потом мы покупаем сладкую вату. Розовое липкое облако быстро оседает и сжимается от влажного воздуха. Мы сидим на скамейке втроем.

— А Максим умеет свистеть! — сын вытягивает губы трубочкой и с усилием дует, издавая только глухое сипение. — В два пальца! Прямо в рот! Его папа научил. А ты умеешь?

Мирон смотрит на сына.

— Сейчас узнаем, — серьезно отвечает он.

Следующие десять минут я наблюдаю сцену, которая вызывает острый когнитивный диссонанс. Взрослый, жесткий мужчина, привыкший управлять сотнями людей, сидит на облезлой парковой скамейке, упорно засовывает два пальца в рот и дует. Выходит только глухой, комичный плевок воздухом. Он краснеет от натуги, хмурится и пробует снова. На пятый раз Стёпа начинает заливисто хохотать.

— Ладно, сдаюсь, — Мирон выдыхает, вытирая пальцы салфеткой, но уголки его губ дрожат в улыбке. — Значит, наймем нам двоим лучшего тренера по свисту. Договорились?

Я смотрю на его растрепавшиеся волосы и расслабленное лицо. Моя бетонная стена защиты дает крошечную, предательскую трещину, и я злюсь на себя за эту слабость.

К колесу обозрения мы подходим ближе к полудню. Стёпа трет глаза кулаками, шагает всё медленнее.

Кабинка ползет вверх, поскрипывая на ветру. Сын устраивается между нами. Он долго смотрит на уменьшающиеся крыши, а когда мы достигаем верхней точки, его голова тяжело опускается мне на плечо. Через минуту он во сне перекатывает голову и утыкается макушкой в куртку Мирона.

Город внизу кажется крошечным.

— Я несколько лет жил в минус, Ася, — голос Мирона звучит очень тихо. Он смотрит прямо перед собой, на линию горизонта. — Не в ноль. В минус. Каждый день просто зачеркивал даты в календаре. А сегодня... — он сглатывает, на скуле дергается желвак. — Сегодня первый день, когда я в плюсе.

Смотрю на свои руки, сцепленные на коленях. Слушать это почти физически больно, меня тошнит от напряжения.

— Я не вернусь в прошлое, Мирон, — мой голос дрожит.

— А я не зову тебя назад, — он поворачивается ко мне. В его глазах нет ни давления, ни той ледяной угрозы, с которой он пришел к моему магазину. — Я зову вперед. Можно начать с нуля? Мирон. Тридцать семь лет. Дурак с опытом.

Он протягивает руку. Открытой ладонью вверх.

Смотрю на нее, борясь с паническим желанием отодвинуться. В этот момент Стёпа, не просыпаясь, тяжело