Бывший. Твоя незабудка - Стася Ангелова

Мы замираем в сантиметрах друг от друга. Я не отдергиваю руку.

* * *

Стёпа просыпается, когда кабинка касается платформы. Он капризничает, трет лицо и отказывается идти сам, вялый после слишком короткого сна. Мирон несет его на руках до самой парковки у магазина.

Мы подходим к внедорожнику, когда я слышу знакомый, режущий слух грохот пластиковых колесиков по асфальту.

У капота стоит мать.

— Асенька! — её визгливый голос разрезает шум улицы.

Она бросается к нам, волоча за собой огромный чемодан. На шее у нее идут красные пятна — верный признак надвигающейся истерики.

— Мама? — я останавливаюсь. Сердце глухо ударяется о ребра, в горле пересыхает. — Что ты здесь...

— Я жить к тебе приехала! — орет она, отпуская ручку чемодана, и тот с треском заваливается набок. — Квартиру за долги выставляют! Коллекторы двери обрывают! Мне одной всё это расхлебывать?! Одна беременная неизвестно от кого, прячется по подсобкам, а вторая единственного нормального мужика из-за гордости на порог не пускает!

Она осекается. Её взгляд скользит по мне, останавливается на Мироне, проходится по его лицу, и в глазах тут же вспыхивает узнавание, смешанное с жадным, цепким расчетом.

Мирон рядом со мной каменеет.

Стёпа крепче вцепляется в воротник его ветровки и смотрит на меня снизу вверх.

— Мам, — шепчет сын, — а зачем бабушке такой большой чемодан?

Глава 12

Ася.

Мирон не вступает в перепалку. Он переводит тяжелый, сканирующий взгляд с раскрасневшегося лица моей матери на меня. Читает по моим глазам, что его присутствие сейчас только спровоцирует взрыв, кивает и перехватывает спящего Стёпу поудобнее.

— Я занесу его, — бросает он, игнорируя мать так, словно ее здесь нет.

Он проходит мимо нее в магазин, открывает дверь подсобки и бережно опускает сына на мой диван. Стягивает с него ботинки. Затем выпрямляется, коротко смотрит на меня:

— Я позвоню вечером.

Выходит на улицу, садится во внедорожник и плавно отъезжает от обочины. Мать провожает машину возмущенным взглядом, а затем с усилием втаскивает свой огромный чемодан через порог. Пластиковые колеса грохочут по плитке.

Она оглядывает ведра с цветами, рабочий стол, ленты. Затем делает шаг вглубь помещения, заглядывая за ширму подсобки. И замирает.

Ее взгляд скользит по разложенной раскладушке, стопкам коробок, детским вещам на стуле и крошечной раковине. Мой диван, на котором сейчас сопит Стёпа, занимает почти все свободное пространство. Она со свистом выдыхает.

— Ася... это что?

— Это мой дом, — я снимаю куртку и вешаю на крючок. Сердце начинает тяжело бухать о ребра, но я заставляю себя стоять ровно.

— Ты тут живешь? — она оборачивается ко мне. На ее лице больше нет привычной театральной трагичности, только искренний, почти физический шок. — В этой конуре? С моим внуком?

— Жилищные условия поменялись.

— Да ты с ума сошла! — голос матери снова взлетает, она хватается за ручку чемодана до побеления костяшек. — У тебя мужик на дорогой машине уехал! Он мог бы вас обеспечить, а ты в подсобке ютишься! А всё почему? Потому что твоя гордость поперек горла встала! Квартиру забирают за долги, коллекторы звонят каждый час! Мне жить негде, потому что ты упустила свой шанс, а родная дочь...

— Мама.

—...а вторая вообще опозорила на весь город! Забеременела неизвестно от кого, работы нет. Я на улице из-за того, что вы обе разрушили свои жизни!

Я смотрю на нее и вдруг вижу всё кристально ясно. Без привычной свинцовой тяжести детской вины. Без желания доказать, что я хорошая. Я вижу женщину, которая всю жизнь выстраивала между нами с Владой систему координат, где любовь была конечным ресурсом. Ее нужно было заслуживать.

— Мама, послушай меня, — я говорю тихо, но так, что она мгновенно замолкает. Вдоль позвоночника течет холодный пот. — Влада спит вон на той раскладушке. Беременная. Ты выгнала ее из дома, когда узнала про ребенка, а я ее забрала.

Она открывает рот, чтобы возразить, но я делаю шаг вперед, преграждая ей путь в подсобку.

— Здесь нет места. Физически нет. Ни для твоего чемодана, ни для твоих истерик. Мы больше не «лучшая» и «вторая». Мы обе — твои дочери. Или обе — не твои. Решай сама. Но жить ты здесь не будешь.

В ее картине мира я всегда была той, кто сглаживает углы. Удобной, правильной Асей, которая уступает. Сейчас этот шаблон трещит и рассыпается прямо на глазах. Мать переводит сбитое дыхание, комкает в пальцах пояс плаща. Она не находит, что ответить, и просто отпускает ручку чемодана. Тот с глухим стуком заваливается набок.

* * *

На следующий день в отделении патологии беременности пахнет хлоркой и больничной едой. Влада лежит под капельницей. Лицо серого оттенка, под глазами залегли резкие тени, заострившие скулы. Увидев в дверях палаты мать, она инстинктивно натягивает одеяло выше, почти до подбородка. Прячется.

Мать проходит в палату медленно. Она не заламывает руки, не кричит, но ее плечи неестественно напряжены. Останавливается у края кровати и долго смотрит на тонкое запястье Влады, перехваченное пластырем, на приборы у изголовья.

— Довела себя... — глухо произносит она. Голос надтреснутый.

Мать садится на стул рядом с кроватью. Протягивает руку, но в последний момент одергивает себя и просто комкает край больничного одеяла.

— Что же мы наделали, Влада, — шепчет она, уставившись в пол. Это не полное раскаяние, нет. Но это первая трещина в ее глухой броне. Влада закрывает глаза, по вискам скатываются слезы.

Я отступаю в коридор, где меня тут же перехватывает лечащий врач.

— Состояние стабилизировали, тонус сняли, — говорит он, листая карту. — Но утренние показатели мне категорически не нравятся. Аппарат экспертного класса у нас сейчас на ремонте. Мы оформляем перевод вашей сестры в перинатальный центр. Скорая приедет к семи вечера. Ей нужен абсолютный покой, а у нее паническая атака на фоне перевода. Кто-то из родственников должен поехать с ней в машине сопровождения.

Пульс обрывается и начинает бить где-то в горле. Я быстро просчитываю логистику. Зинаида Марковна ушла с острой болью в пояснице, Стёпа сейчас рисует в подсобке под присмотром девочек-фрилансеров, которые скоро уйдут. Оставить его не с кем. Поехать с Владой — значит бросить сына.

Мой телефон вибрирует в кармане куртки. Имя Мирона на экране вызывает острый спазм в желудке. Я отхожу к окну, глубоко вдыхаю и принимаю вызов.

— Ася, — его голос звучит ровно, с той железобетонной уверенностью, которой мне сейчас так не хватает. — Как вы?