Бывший. Твоя незабудка - Стася Ангелова

Стёпа тихо сопит на своем кресле-кровати, отвернувшись к стене. Я набрасываю на плечи рабочую куртку, выхожу в темный торговый зал и смотрю сквозь витрину. На улице моросит мелкий ноябрьский дождь. Под фонарем стоит женский силуэт.

Щеколду я отодвигаю на автомате.

Влада переступает порог. От ее намокшего плаща сразу тянет сыростью и сигаретным дымом — сладкого ванильного шлейфа, который я так хорошо помню по дню катастрофы, больше нет.

— Ну привет, — голос у нее хриплый, простуженный.

Ее взгляд растерянно мечется по пластиковым вазонам, обшарпанной кассе, линолеуму, местами протертому до белесых пятен. Она явно ищет здесь дорогие интерьеры, личную охрану, любые признаки присутствия Мирона. И не находит.

Ее лицо, точно такое же, как у меня — тот же разрез глаз, те же скулы, — вдруг болезненно вытягивается. Напускная уверенность, с которой она говорила по телефону полчаса назад, осыпается.

— Ты… ты реально тут работаешь? — Влада недоверчиво смотрит на мой рабочий фартук, перепачканный цветочным соком. — А где… Я думала, вы с ним… Я видела фотографии с форума, размах. Я думала, он тебя вернул.

Она нервно дергает пояс плаща. Ткань расходится, и меня словно бьют под дых. Шум дождя за окном на мгновение исчезает.

Под тонкой верхней одеждой туго натянут свитер. Живот заметно округлившийся, плотный.

— Шестой месяц, — говорит Влада, перехватив мой остолбеневший взгляд. Пытается усмехнуться, но губы только жалко кривятся. — Не бойся, прямо на коврике не рожу.

— Как ты меня нашла? — Я не узнаю собственный голос. Он звучит глухо, отчужденно.

— Мониторила соцсети пиарщиков, — она ежится от сквозняка. Под глазами у нее темные, нездоровые тени. — Увидела сторис одной из организаторов форума. Там на фоне стола мелькнула накладная с реквизитами «Незабудки» и твоей фамилией. Я ехала просить у тебя денег, Ась. Думала, у тебя все отлично. А тут…

Она не договаривает, просто обхватывает свой живот двумя руками — защитным, инстинктивным жестом. Жестом, который я слишком хорошо помню по своим собственным ночам, полным страха.

В этот момент вся моя ненависть, которую я копила долгие годы, наталкивается на эту сутулую, промокшую фигуру. Из-за ее интриги я рожала в чужом городе, одна, вцепившись зубами в казенную подушку. Она украла мою жизнь ради получаса красивой картинки и чужих денег.

Но я не могу отвести взгляд от ее трясущихся рук.

— Проходи в подсобку, — сухо говорю я. — Только тихо, там Стёпа спит.

* * *

Мы сидим на крошечной кухне за складом. Влада обхватывает ладонями тяжелую керамическую кружку с чаем, пытаясь согреть пальцы.

— После того ресторана все пошло наперекосяк, — тихо начинает она, глядя в мутную заварку. — Артём свалил через месяц. Ему просто по кайфу было перед твоим женихом попонтоваться. Потом работы меняла одну за другой. Нигде не клеилось. Карма, наверное.

— А отец ребенка? — спрашиваю я, тщательно контролируя лицо.

— Ярослав. Мы работали вместе. Женат. — Влада делает глоток, и ее передергивает. — Как узнал — привез конверт наличных. На аборт. Я брать не стала, швырнула ему обратно. Вечером смотрю — заблокирована везде. Классика.

У меня внутри всё сжимается. Богатый мужчина. Блокировка. Полное стирание из жизни без права на объяснения. Пять лет назад Мирон поступил со мной точно так же — просто вышвырнул в пустоту, отрезав все пути.

— Мама знает?

Влада поднимает на меня глаза. В них стоит злая, отчаянная влага.

— Мама меня выставила. У нее новые микрозаймы горят, она старые кредиты перекрывает, в которые влезла, пытаясь выплыть после того, как ты сбежала и лишила ее спонсора. Приставы карты арестовали. А тут я, с пузом и без работы. Знаешь, что она мне сказала? — Влада горько усмехается. — Сказала: «Это позор. Аська хотя бы миллионера в свое время окрутила, перспективу имела, а ты только позоришь меня на старости лет. Ни удержать, ни заработать не можешь». Тебе всегда доставалось лучшее, Ась. Даже в маминых упреках ты — умница, а я — разочарование.

Я с силой опираюсь руками о край металлической раковины. Мама. Человек, который всю жизнь стравливал нас, оценивая, кто выгоднее, кто удобнее, кто успешнее.

Мама не знала о моей беременности, когда я уезжала, но ей хватило самого факта, что я была рядом с огромными деньгами, чтобы сделать меня «хорошей», а Владу, пришедшую с реальной бедой, — выставить на улицу.

Я смотрю на сестру. На ее обветренные губы, на судорожно сцепленные пальцы, на этот выступающий живот. Пять лет назад я стояла на вокзале с одним чемоданом, вычеркнутая из собственной жизни. Сейчас передо мной сидит мое собственное искаженное отражение.

Я молча забираю у нее пустую кружку.

— То, что ты сделала, разрушив мою свадьбу, не прощается за один разговор на кухне, — чеканя каждое слово, говорю я. — Я тебя не прощаю.

Слышу, как Влада судорожно вдыхает, словно готовится встать и уйти под холодный дождь.

— Но я и не мама, — ровно продолжаю я, отворачиваясь к крану. — Беременных на улицу не выгоняю. Вон там, в углу, есть старая раскладушка. Можешь бросить на нее плед. Здесь хотя бы тепло. Останешься, пока не придумаешь, как жить дальше.

Она долго молчит. А потом я слышу тихий, сдавленный всхлип. Я не оборачиваюсь. Я просто включаю воду, чтобы дать ей возможность поплакать без свидетелей.

* * *

Ночью меня будит странный звук. Не ровное дыхание Стёпы, не барабанящий по стеклу дождь. Что-то похожее на приглушенную возню со стороны торгового зала.

Я осторожно спускаюсь по скрипучей деревянной лестнице с нашего спального яруса, стараясь ступать на самые края ступеней.

В зале темно, только свет от уличного фонаря пробивается сквозь стекло витрины, падая косой полосой на старое напольное зеркало у примерочной.

Влада стоит перед ним. В одной ночной рубашке, босая. На моих глазах она обхватывает свой живот обеими руками и медленно оседает на холодный кафельный пол. Ее плечи судорожно трясутся, но она не издает ни звука, до крови кусая костяшки пальцев, чтобы не разбудить нас.

В тусклом свете уличного фонаря ее фигура кажется абсолютно, безнадежно сломленной. Я молча стою на лестнице, до боли сжимая деревянные перила, и впервые за пять лет понимаю, что она заплатила за свою зависть сполна.

Глава 9

Ася.

Колокольчик над дверью звенит без пяти восемь. За последнюю неделю я выучила этот звук наизусть. Мирон никогда не приходит вовремя — он появляется либо слишком рано, либо в те минуты, когда я меньше всего готова к обороне.

— Снова без адвокатов? — бросаю я