Овечки изгнанной графини - Люсия Веденская

— Может быть, — произнес он наконец и вернулся к сортировке.

Аннет забрала свои клоки и пошла к дому, чувствуя спиной его взгляд — или то, что ей казалось взглядом. Она не оборачивалась.

Вечером она снова пряла.

На этот раз она была осторожнее — не в смысле движений, а в смысле намерений. Она поймала себя на том, что начинает думать о золотой нити с чем-то похожим на расчет: вот сейчас я успокоюсь, вот сейчас пальцы найдут ритм, вот сейчас оно придет. И именно в этот момент ничего не происходило. Нить тянулась обычно, без тепла, без свечения, и Аннет сидела с легким раздражением, которое само по себе, разумеется, ничему не помогало.

Она отложила веретено, встала, прошлась по комнате. Выглянула в окно — во дворе было темно, в окне дома Этьена горел огонь.

Села снова. На этот раз — просто сидела, не трогая прялку. Думала о том, что завтра нужно починить петлю на калитке. О том, что Белка начала прихрамывать на левую ногу и надо за этим следить. О том, что соль все-таки кончилась и нужно идти на рынок.

Потом, почти не заметив сама, взяла веретено.

Тепло пришло через несколько минут.

На этот раз она не останавливалась — прядла долго, ровно, и золотая нить ложилась виток за витком, и в какой-то момент Аннет поймала себя на том, что улыбается — просто так, без причины, как улыбаются, когда делают что-то, что получается хорошо.

Когда она наконец остановилась, веретено было почти полным.

Аннет поднесла его к свече. В теплом свете нить выглядела красиво — очень красиво, честно говоря. Теплый золотистый оттенок, ровная скрутка, почти шелковый блеск. Если продать такую пряжу на рынке — даже без всякой магии, просто как очень хорошую шерсть — за нее дали бы хорошую цену.

Аннет осторожно смотала нить и убрала к остальным сверткам в комоде. Там уже лежало три таких — она откладывала каждый вечер, понемногу, не зная еще, что с этим делать, но чувствуя, что торопиться не нужно.

Она легла спать и долго смотрела в потолок, думая об Этьене и его задумчивом взгляде на ее шерсть.

Он заметил. Не понял еще — но заметил. И это был только вопрос времени.

Аннет закрыла глаза.

Пусть замечает, решила она. Когда она сама разберется — тогда и расскажет. Если захочет.

А пока — просто работа. Просто шерсть, просто пальцы, просто веретено, которое знает что-то, чего она еще не знает до конца.

Этого пока было достаточно.

Глава 11

Цена доверия

Идея соткать полотно пришла сама собой — как будто накопившейся пряжи в комоде стало достаточно, чтобы мысль оформилась в намерение.

Аннет достала все свертки, разложила на столе и пересчитала: семь мотков золотистой нити, каждый ровный и плотный, каждый добытый терпеливыми вечерними часами у прялки. Она провела пальцами по нити — та отозвалась знакомым теплом, мягким и спокойным, как всегда.

В бабушкином сундуке нашелся маленький ткацкий станок — простой, деревянный, с рассохшимися боками, но, судя по всему, рабочий. Аннет вытащила его, осмотрела, подтянула ослабшие нити основы и решила, что справится.

Она не справилась.

Не сразу и не очевидно — первые несколько рядов легли вполне прилично, и Аннет уже начала думать, что ткачество окажется проще прядения. Но потом нить начала путаться в основе, челнок шел неровно, и там, где должно было получиться полотно, вышла перекошенная, неровная полоса с дырами в двух местах.

Аннет смотрела на результат долго.

Потом попробовала еще раз — и вышло хуже, потому что она торопилась и злилась, а злость, как она уже знала по опыту с прялкой, не помогает ровно ничему.

Она отложила станок и вышла во двор, чтобы остыть.

Этьен чинил изгородь у дальнего выгона — методично, без спешки, вбивая колышки с той основательностью, которая, кажется, была ему так же естественна, как дыхание. Аннет остановилась поодаль, наблюдая, и вдруг поймала себя на мысли, которая удивила ее саму: она хотела рассказать ему. Не о магии — еще нет. Просто о станке, о том, что не получается, о том, что она не знает, как это делается правильно.

Раньше она бы не призналась в незнании никому. Не потому что гордость мешала — хотя и она тоже, — а просто потому что не привыкла. В особняке незнание было чем-то, что скрывают, а не с чем приходят к другому человеку.

Здесь все было иначе. Здесь незнание было просто началом.

— Вы умеете ткать? — спросила она, подходя ближе.

Этьен не обернулся — продолжал вбивать колышек.

— Немного. Мать учила.

— У меня есть станок, — сказала Аннет. — Бабушкин. Я пробовала — не выходит.

Теперь он обернулся — коротко, оценивающе.

— Что именно не выходит?

— Нить путается в основе. И полотно перекашивает.

Он помолчал, потом воткнул молоток в землю и вытер руки о штаны.

— Покажите.

Они стояли у стола, над разложенным станком, и Этьен молча смотрел на Аннет — как она заправляет нить, как ведет челнок. Смотрел недолго, потом остановил ее жестом.

— Вы тянете нить слишком сильно, — сказал он. — Основа живая, она должна дышать. Если тянуть — перекосит всегда.

— Я думала, чем плотнее, тем лучше.

— Это не корсет, — произнес он с совершенно серьезным видом.

Аннет на секунду опешила, потом засмеялась — коротко и искренне, не сдержавшись. Этьен, кажется, и сам не ожидал, что скажет именно это, и уголки его губ дрогнули.

Он взял челнок и показал — медленно, с объяснениями, как и тогда с ножницами. Аннет смотрела внимательно. Потом попробовала сама — лучше, заметно лучше, хотя до ровного полотна было еще далеко.

— С какой нитью вы собирались ткать? — спросил он, кивая на свертки.

— Вот с этой, — Аннет развернула один моток.

Этьен взял его в руки — и замер.

Аннет почувствовала, как что-то сжалось в груди. Она видела, как изменилось его лицо — не испуг, не удивление, а то особенное выражение, когда человек сталкивается с чем-то, что не укладывается в привычную картину мира.

— Это та же шерсть, что я видел на прошлой неделе, — произнес он медленно. — Ваша.

— Да.

— Она другая, — повторил он свои слова из того утра. — Совсем другая. — Он поднял взгляд на нее. — Аннет.

Это было первый раз, когда он назвал ее по имени — не «миледи», не безличное «вы». Просто имя, коротко и прямо, как бывает, когда разговор