Овечки изгнанной графини - Люсия Веденская

доме оказалась почти пустой: несколько луковиц, мешочек муки, остатки соли и пара засохших трав, подвешенных к потолку еще бабушкиными руками. Аннет обнаружила все это утром, когда попыталась составить что-то вроде завтрака и пришла к выводу, что графское воспитание совершенно не включало в себя умение готовить из ничего.

Деревня располагалась в получасе ходьбы — Аннет знала это по карте, приложенной к бумагам отца. На деле дорога оказалась длиннее: тропа петляла между полями, в одном месте раскисла от недавнего дождя, и Аннет дважды едва не потеряла башмак в рыжей глине. Она добралась до рыночной площади с покрасневшими щеками, чуть сбившейся косой и твердым намерением не показывать, что устала.

Рынок был небольшим, но живым: несколько телег с овощами, лавка с тканями, бочки с зерном, тетка в огромном чепце, торговавшая медом прямо с порога телеги. Пахло дымом, хлебом и свежей зеленью.

Аннет поправила шаль и шагнула на площадь.

Первые несколько минут никто не обращал на нее особенного внимания — или делал вид. Она остановилась у лавки с овощами, рассматривая репу и морковь с таким сосредоточенным видом, будто это был вопрос государственной важности, и как раз прикидывала, сколько это должно стоить, когда краем уха услышала за спиной:

— Вон та, в синем — говорят, это новая хозяйка фермы Легран.

— Та, что с овцами? — отозвался второй голос, пониже.

— Она самая. Графская дочь, не меньше. — В голосе звучало откровенное веселье. — Приехала с двумя сундуками и без единого слуги. Теперь, говорят, учится стричь овец.

Смешок. Тихий, но вполне различимый.

Аннет не обернулась. Она взяла в руки морковь, осмотрела ее с несколько излишней тщательностью и аккуратно положила обратно.

— Бедняжка, — продолжал первый голос, уже не слишком заботясь о громкости. — Говорят, отец-то совсем разорился. А она и не умеет ничего, кроме как по залам порхать.

— Долго не продержится, — вторил второй. — Продаст овец по весне и уедет. Что ей тут делать?

Аннет медленно выдохнула, купила морковь — чуть больше, чем планировала, просто чтобы занять руки, — и двинулась дальше.

У лавки с тканями история повторилась, только в другом составе: две женщины средних лет с корзинами переглянулись при ее появлении, и одна тут же наклонилась к другой с видом человека, которому есть что сообщить.

— Графиня-пастушка, — шепнула она, явно довольная словосочетанием.

— Слышала, она вчера чуть не постригла овцу насмерть, — подхватила вторая.

Это было уже откровенной выдумкой, и Аннет почувствовала, как в груди поднялось что-то острое и горячее. Она остановилась у прилавка, выбрала кусок льняной ткани — не глядя, лишь бы не смотреть на этих двух, — и спросила цену голосом, который, как она надеялась, звучал совершенно равнодушно.

Торговка ответила, не без любопытства окинув ее взглядом с головы до ног.

— Вы ведь та, что купила ферму Легран? — спросила она, не особенно скрывая интерес.

— Унаследовала, — поправила Аннет спокойно.

— А, ну да, — торговка кивнула с видом человека, которому это различие кажется несущественным. — Говорят, вы из города. Первый раз в деревне?

— Нет, — ответила Аннет коротко, заплатила и забрала ткань.

На выходе с рынка она столкнулась с мальчиком лет десяти, который смотрел на нее с нескрываемым любопытством — открыто, без всякого притворства, как умеют смотреть только дети.

— Вы та графиня с овцами? — спросил он.

— Я та, у кого есть овцы, — согласилась Аннет. — А граф — это мой отец.

— А правда, что вы не умеете их стричь?

— Пока не умею, — сказала она, и неожиданно для себя улыбнулась. — Но учусь.

Мальчик, видимо, счел это достаточным ответом и убежал. Аннет проводила его взглядом и двинулась к дороге.

Обратный путь она прошла быстро — быстрее, чем туда, — и только у самого своего дома замедлила шаг. Поставила корзину на крыльцо и долго стояла, глядя на загон, где Белка, Луна и Сажа занимались своими обычными делами: жевали, толкались, игнорировали хозяйку.

Сплетни были глупыми. Это она понимала. Чужие слова ничего не значат, если стоять прямо и делать свое дело — отец говорил ей это всю жизнь, и она всегда соглашалась, потому что это было легко, когда жить было легко.

Теперь было труднее.

Она вошла в дом, поставила корзину на стол и вдруг поняла, что устала — не от дороги, не от рынка, а от чего-то другого, более глубокого. От необходимости держаться. От того, что каждое утро нужно заново доказывать — себе, Этьену, деревне, трем равнодушным овцам, — что она не сдастся.

Аннет опустилась на стул и долго смотрела в одну точку.

Потом взгляд ее упал на прялку у окна.

Она стояла там, где Аннет поставила ее вчера, — на свету, тихая и неприметная. Солнце упало на резные узоры, и дерево на мгновение потеплело, стало почти золотистым.

Аннет встала, подошла, провела пальцем по стойке. Узоры были простыми — цветы, листья, спираль по кругу. Бабушкина прялка. Бабушка, которая жила в этом самом доме, с этими самыми овцами, и никто не называл ее пастушкой с насмешкой — потому что она просто жила и работала, и в этом было достоинство, которое не нужно было никому доказывать.

Аннет придвинула стул и неловко, совсем без умения, попробовала накрутить на веретено обрывок шерсти, завалявшийся в кармане с утра. Шерсть путалась, пальцы не слушались — но она не бросала.

Потом что-то странное произошло с тишиной в комнате. Не звук, не свет — просто тишина стала другой, более густой и живой, как будто воздух вокруг прялки чуть сгустился, стал теплее.

Аннет подняла взгляд — и увидела, что кончик нити на веретене чуть поблескивает. Совсем слабо, едва заметно, как золотая пыль на закатном свете.

Она моргнула. Поблескивание исчезло.

Аннет долго смотрела на веретено, потом на нить. Обычная шерсть. Никакого блеска.

— Это усталость, — сказала она вслух, твердо и почти убедительно.

Но пальцы сами собой сжали веретено чуть крепче. И она снова начала прясть.

Глава 8

Руки помнят

Следующие несколько дней слились в одно длинное, не слишком изящное упражнение в смирении.

Аннет вставала на рассвете — теперь уже без сторонней помощи, а просто потому что тело само выучило новый распорядок, — растапливала печь, кормила овец и шла к большому загону, где Этьен уже работал. Она стригла — плохо, потом чуть лучше, потом снова плохо, потому что каждая овца вела себя по-своему и никакого универсального правила не существовало. Этьен поправлял ее коротко, без лишних слов, иногда просто молча брал ее руку и показывал угол, под которым нужно держать