Овечки изгнанной графини - Люсия Веденская

— тихо, почти незаметно, как будто кто-то просто чуть прикрутил фитиль у свечи и одновременно прибавил свет в другом месте. Нить на веретене потеплела. Аннет почувствовала это раньше, чем увидела — тепло в пальцах, ровное и спокойное, идущее не снаружи, а изнутри самой шерсти.

Она опустила взгляд.

Нить светилась золотом. Не слабым отблеском, как в прошлый раз, — настоящим, глубоким, живым светом, который шел из самого волокна. Тонкая золотая нить ложилась на веретено виток за витком, и каждый виток был ровным, почти совершенным — куда ровнее, чем получалось у Аннет в лучшие минуты.

Она остановилась.

Нить остановилась тоже — и свечение медленно угасло, оставив на веретене несколько сантиметров золотистой пряжи, которая в свете свечей выглядела просто очень красивой шерстью теплого оттенка. Но Аннет знала, что видела.

Она осторожно, двумя пальцами, взяла кончик нити и потянула. Нить не рвалась — тянулась упруго, почти как шелк, и на ощупь была совсем другой: гладкой, плотной, неожиданно тяжелой для своей тонкости.

— Хорошо, — сказала Аннет вслух, хотя говорить было не с кем. — Хорошо. Значит, это правда.

Она произнесла это совершенно спокойно, и сама удивилась собственному спокойствию. Наверное, где-то глубоко она уже знала — с того первого вечера, когда поставила прялку у окна и не смогла от нее отойти.

Аннет снова взялась за веретено. Снова потянула шерсть — медленно, ровно, не думая ни о чем, кроме движения пальцев. Тепло вернулось не сразу — сначала пару минут все было обычным, — а потом снова пришло, мягко и неотвратимо, как будто ждало, пока она успокоится достаточно.

Золотая нить потянулась дальше.

Аннет прядла долго — дольше, чем когда-либо. Она не считала время, не смотрела на свечи, которые постепенно оплывали. Просто работала, и пальцы двигались, и нить ложилась виток за витком, и что-то в этом было почти медитативным — полным, тихим, похожим на то ощущение, когда задача наконец решается сама собой, без усилий, потому что ты наконец перестала ей мешать.

Когда она остановилась, веретено было наполовину обмотано золотистой пряжей.

Аннет поднесла его к свече и долго смотрела. При свечном свете нить казалась просто красивой — теплого медового цвета, ровная, плотная. Но она помнила, как та светилась.

Первым ее побуждением было пойти к Этьену.

Она уже почти встала — и остановилась.

Этьен, который и так смотрел на нее с едва скрытым скептицизмом. Этьен, который видел в ней городскую барышню с ножницами для рукоделия. Этьен, который, если она придет к нему вечером с веретеном и скажет «посмотрите, моя шерсть светится золотом», — посмотрит на нее именно так, как она меньше всего хотела бы, чтобы на нее смотрели.

Аннет медленно опустилась обратно на стул.

Нет. Не сейчас. Сначала нужно понять самой — что это, откуда, можно ли это повторить намеренно или только вот так, случайно, когда не ждешь. Нужно понять, что с этим делать. А уже потом — может быть — говорить.

Она бережно смотала нить с веретена, завернула в чистую тряпицу и убрала в ящик комода, под стопку старых бабушкиных платков.

Потом вернулась к прялке и долго сидела, глядя на нее в темноте.

Прялка молчала — как всегда. Никаких объяснений, никаких подсказок. Просто старое дерево с резными узорами и веретено, которое, судя по всему, знало что-то, чего не знала Аннет.

— Ладно, — сказала она наконец, обращаясь то ли к прялке, то ли к бабушке, то ли просто к тишине. — Я разберусь. Я всегда разбираюсь.

И пошла спать — с ощущением, что мир стал чуть больше, чем был утром, и что это пугает ровно настолько, насколько необходимо.

Глава 10

Не та шерсть

Утро выдалось холодным — таким, что изо рта шел пар, а трава хрустела под ногами, будто кто-то рассыпал по земле тонкое стекло. Аннет вышла во двор раньше обычного, плотнее запахнула шаль и обнаружила, что Этьен уже возится у сарая — чинит ту самую злополучную доску, которая подвела его на прошлой неделе.

Он кивнул ей без слов. Она кивнула в ответ. За две недели они выработали такой способ общения по утрам — краткий, почти телеграфный, без лишних любезностей, которые все равно никому из них не давались легко.

Работа в то утро шла хорошо. Аннет уже не думала о том, как держать ножницы — руки делали сами, и это ощущение, когда тело наконец запоминает то, что голова долго не могла усвоить, доставляло ей тихое, почти детское удовольствие. Этьен работал рядом, они переговаривались редко и по делу, и в этом молчании не было больше той первоначальной напряженности — просто двое людей, занятых общим делом.

К середине утра Аннет закончила с последней овцой, сложила шерсть и пошла к рукомойнику у сарая — смыть с рук въевшийся запах и ланолин, который, как она уже знала, не отмывается с первого раза.

Этьен в это время разбирал сложенную шерсть — сортировал, как обычно, откладывая в разные стороны: грубую отдельно, мягкую отдельно, спутанную в третью кучу.

Аннет вытерла руки и подошла забрать свою долю — те клоки, которые она намеревалась взять домой для вечернего прядения.

— Подождите, — сказал Этьен, не поднимая взгляда.

Она остановилась.

Он держал в руках небольшой клок шерсти и смотрел на него с выражением человека, который видит что-то знакомое, но не может сразу вспомнить, где именно это видел.

— Это ваша? — спросил он.

Аннет посмотрела на клок. Обычная шерсть, ничем не примечательная — светлая, немного спутанная по краям.

— Моя, — сказала она. — Я отобрала ее еще вчера.

— Она другая, — произнес он медленно.

— Что значит другая?

Этьен помолчал, разминая шерсть в пальцах.

— Мягче, — сказал он наконец. — Ваши овцы — хорошие, но не настолько. Такая мягкость бывает у особых пород. Или, — он чуть прищурился, — если шерсть правильно обработана.

— Я промываю ее, как вы показывали, — ответила Аннет ровно. — И расчесываю.

— Я знаю. — Этьен положил клок обратно и взял другой, из той же кучи. — Но я тоже промываю и расчесываю. И у меня не выходит вот так.

Он протянул ей оба клока — свой и ее. Аннет взяла их, подержала в руках. Разница была. Не огромная, не бросающаяся в глаза, но пальцы чувствовали: ее шерсть была чуть тоньше, чуть ровнее, будто волокна сами собой выстроились в одном направлении.

— Наверное, я аккуратнее расчесываю, — сказала она с легким пожатием плеч.

Этьен смотрел на нее несколько секунд — не недоверчиво, скорее задумчиво, как