Овечки изгнанной графини - Люсия Веденская

— Я вижу, что вы что-то скрываете, — сказал он. — И я не спрашивал, потому что это ваше дело. Но если мы работаем вместе — я должен знать, с чем именно мы работаем.

Аннет долго смотрела на него.

Она думала о том, что он скажет. Что не поверит. Что решит, что она выдумывает или что у нее помутился рассудок от деревенского одиночества. Что снова посмотрит на нее как на городскую барышню, которая видит волшебство там, где его нет.

Но она также думала о том, как он молча взял сортировку в тот день, когда хромал. Как сказал «это нормально» про испорченную стрижку. Как объяснял угол ножниц, не насмехаясь, не вздыхая, просто показывал снова и снова, пока не получилось.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Я расскажу.

Она рассказала. Не все сразу и не гладко — останавливалась, начинала снова, в какой-то момент поняла, что говорит про сон с жеманными дамами и старушкой с прялкой, и слышит, насколько это звучит нелепо, но не останавливалась. Этьен слушал не перебивая, стоя у стола с мотком нити в руках.

Когда она закончила, он долго молчал.

— Покажите, — сказал он наконец.

— Что?

— Покажите, как это происходит.

— Я не могу просто взять и показать, — сказала Аннет с легкой беспомощностью. — Это не получается, когда хочешь показать. Оно приходит само, когда я не думаю об этом.

— Тогда не думайте, — произнес он с той простотой, которая могла бы прозвучать как насмешка, но не прозвучала.

Аннет посмотрела на него. Потом взяла веретено, опустила руки на колени и попробовала — не думать. Думала, конечно, о том, что Этьен стоит рядом и смотрит, и это не располагало к забыванию о себе.

Ничего не происходило.

Прошла минута. Другая. Аннет почувствовала, как легкое раздражение поднимается откуда-то снизу — и тут же осознала его, и отпустила. Просто отпустила, как отпускают нить, когда та начинает путаться.

Тепло пришло тихо, как всегда.

Она не смотрела на веретено — смотрела в окно, на яблоню во дворе, на серое осеннее небо. Пальцы двигались сами. И когда через несколько минут она все же опустила взгляд — золотая нить светилась ровно и спокойно, виток за витком ложась на веретено.

Этьен не сказал ничего.

Аннет подняла на него взгляд. Он смотрел на нить — с тем же выражением, что и раньше, только теперь в нем не было вопроса. Был ответ, который он еще не успел осмыслить до конца.

— Вот, — сказала Аннет негромко.

— Вот, — согласился он.

Пауза была долгой. За окном каркнула ворона, Сажа привычно заблеяла в загоне, ветер качнул ветку яблони.

— И давно? — спросил он наконец.

— С первой недели. Почти.

— И вы молчали.

— Я сама не понимала, — сказала Аннет. — Да и сейчас не до конца понимаю. Я не знаю, почему это происходит. Я не знаю, можно ли это контролировать. Я только знаю, что когда работаешь честно и без лишних мыслей — оно приходит.

Этьен снова помолчал, разглядывая нить.

— Ваша бабушка знала?

— Наверное. Прялка ее.

— Тогда, — произнес он медленно, — она не зря оставила ее вам.

Это было сказано просто, без всякого украшения, и именно поэтому попало точно — туда, где Аннет сама еще не разрешила себе так думать.

Она почувствовала, как что-то теплое поднялось в груди — не от прялки, от другого.

— Значит, вы мне верите, — сказала она.

— Я вижу, — ответил он. — Этого достаточно.

Глава 12

Золотое полотно

Они начали на следующее утро.

Не сразу — сначала Этьен осмотрел станок как следует, подтянул основу, заменил одну рассохшуюся планку на свежую, принесенную из сарая. Работал молча, методично, и Аннет сидела рядом и наблюдала, как он проверяет натяжение каждой нити основы — осторожно, почти бережно, словно инструмент был живым.

— Вы хорошо знаете станок, — заметила она.

— Я знаю дерево, — ответил он, не отрываясь от работы. — Остальное похоже.

Когда станок был готов, Этьен отступил в сторону и кивнул на него — молча, как обычно передавал ей ножницы или гребень. Аннет поняла без слов: дальше она сама.

Она заправила первый моток золотистой нити и взяла челнок.

— Не торопитесь, — сказал Этьен негромко, устраиваясь на табурете у окна — не рядом, не над душой, просто поблизости. — И не думайте о том, как это выглядит.

— Это вы мне советуете не думать о том, как что-то выглядит? — не удержалась Аннет.

— Именно я, — согласился он без тени улыбки, но в голосе что-то такое промелькнуло.

Аннет сделала первый проброс челнока.

Нить легла неровно — она слишком внимательно следила за руками. Второй проброс вышел лучше. Третий — хуже, потому что она порадовалась второму. Этьен молчал, и это молчание было правильным — не давящим, а просто пространством, в котором можно было работать.

Постепенно руки нашли ритм.

Это случилось не вдруг — просто в какой-то момент Аннет перестала думать об отдельных движениях и начала думать о полотне целиком, о том, каким оно должно быть, и пальцы сами нашли нужное натяжение. Челнок пошел ровнее, ряд за рядом, и нить ложилась плотно, без просветов.

Тепло пришло тихо — как всегда, когда она не ждала.

Аннет почувствовала его в ладонях раньше, чем увидела глазами: знакомое ровное тепло, идущее из самой нити. Потом нить начала светиться — не ярко, но ровно, золотистым живым светом, который шел изнутри волокна и ложился в полотно вместе с каждым новым рядом.

Она не останавливалась.

Этьен встал с табурета — она краем зрения видела, как он подошел ближе, остановился за плечом — но не сказал ничего. Только смотрел.

Аннет работала.

Время шло как-то иначе, чем обычно — не медленно и не быстро, просто ровно, как идет хорошая работа, когда не смотришь на часы. За окном облака сменяли друг друга, Белка что-то выясняла с Сажей у забора, с соседнего поля долетал далекий стук — кто-то рубил дрова. Все это существовало где-то рядом, не мешая.

Когда первый моток кончился, Аннет остановилась.

Она посмотрела на то, что получилось.

Полотно было небольшим — с ладонь шириной, несколько рядов. Но оно было ровным — куда ровнее, чем все, что она ткала прежде, — и нить в нем светилась тихим золотым светом, который не угасал, как на веретене, а оставался — живой, спокойный, вплавленный в само полотно.

Аннет провела по нему пальцем.

Ткань была теплой. Не как нагретая у огня — иначе, теплее изнутри, как бывает с живым. И на ощупь