Уйти нельзя. Он под запретом - Аделия Вайзерманн

Не враждебное. Не настороженное. А какое-то... выжидательное. Как будто воздух в зале стал плотнее, тяжелее, как перед грозой. Координаторы в сером двигались чуть медленнее обычного. Наблюдатели за стеклом сидели чуть прямее.

Я прошла на своё место.

Пустой стол. Пустой стул. Всё, как обычно. Но что-то было не так.

Красной кнопки не было.

Та самая кнопка, которой я пользовалась каждый день — чтобы связаться с Эйданом, чтобы спросить, чтобы возразить, чтобы просто услышать его голос, — исчезла. На её месте — новый монитор, встроенный в столешницу. Чёрный экран. Ни одной надписи. Ни одной кнопки. Только гладкое, холодное стекло.

— Что это? — спросила я у координаторши в сером, которая проходила мимо.

Она не ответила. Даже не посмотрела в мою сторону. Прошла мимо, как сквозь стекло, как сквозь меня, как будто я была не человеком, а мебелью.

— Эй, я с тобой разговариваю! — крикнула я в спину.

Тишина.

Я села за стол. Коснулась экрана. Он загорелся — синим, холодным, безжизненным светом. Надпись побежала по диагонали:

«Переменная 014. Ваш статус: наблюдение. Ваш куратор: 001. Ваш режим: скорректирован».

— Что значит «скорректирован»? — спросила я экран.

Экран не ответил. Но в динамике над головой раздался тихий, ровный голос Эйдана. Почему-то ближе, чем обычно.

— Это значит, что теперь я контролирую твое перемещение в реальном времени.

— Ты и так контролировал, — я подняла голову к камере. — Камеры, наблюдатели, координаторы. Вы все и так знаете, где я.

— Раньше — система, — он сделал паузу. Такую долгую, что я успела представить, как он сидит в своём кабинете, смотрит на монитор и решает, стоит ли говорить следующие слова. — Теперь — я.

Я подняла голову к камере. Красный огонёк смотрел прямо на меня — не мигал, не отводил взгляд.

— Зачем? — спросила я.

— Потому что вчера меня понизили, — его голос был ровным, холодным, почти безжизненным. Как будто он говорил о чужой судьбе. — Моя новая обязанность — персональный контроль переменных с аномальным поведением.

— То есть я — твоя обязанность?

— Ты — моя проблема, — поправил он. — Как и вчера.

— И, видимо, сегодня?

— Сегодня, — он помолчал. Я слышала, как он дышит — ровно, спокойно, но почему-то слишком громко для тишины зала. — Ты — моя единственная проблема.

Экран погас. Разговор закончился.

Я сидела и смотрела на чёрное стекло, в котором отражалось моё лицо. Бледное. Уставшее. С глазами, которые искали его даже в отражении — там, за стеклом, за монитором, за камерой.

— Ты сходишь с ума, — прошептала я себе. — По-настоящему. Клинически. Тебе нужен психиатр, а не куратор.

Но я не стала дергаться.

* * *

В 14:00 экран загорелся снова.

«Переход в сектор В-4. Сопровождение: куратор 001».

И снова встала. Пошла.

Сектор В-4 оказался маленькой комнатой без окон — я таких раньше не видела. Белые стены, белый пол, белый потолок. Только стол и два стула — металлические, холодные, с подлокотниками, которые отливали синевой под люминесцентными лампами.

На столе — стопка бумаг. Ровная, аккуратная, с подогнанными краями. Рядом — ручка. Чёрная. С серебряным колпачком. Не простая — с гравировкой, которую я не успела разобрать.

Он уже был там.

Сидел на стуле, сцепив пальцы в замок, смотрел на дверь. Ждал. Не на монитор, не в планшет — на дверь. Как будто знал, что я войду именно в эту секунду.

— Садись, — сказал он.

Я села напротив.

— Что это? — я кивнула на бумаги.

— Твой психологический портрет, — он подвинул стопку ко мне. — Система составила его за последние десять дней. Хочешь узнать, что о тебе думают алгоритмы?

— А ты? — я не взяла бумаги. — Ты думаешь иначе?

Он посмотрел на меня. Слишком долго для куратора, который смотрит на переменную.

— Я не алгоритм, — сказал он. — Я куратор.

— Это одно и то же, — я скрестила руки на груди. — Алгоритмы наблюдают, фиксируют, анализируют. Ты делаешь то же самое.

— Нет, — он наклонил голову. Чуть-чуть. Как будто мои слова задели его. — Алгоритм не нарушает правила. А я — нарушил. Вчера. Из-за супа.

Я усмехнулась. Не потому, что было смешно. А потому, что напряжение в комнате становилось невыносимым, и нужно было что-то с ним сделать.

— Ты будешь вспоминать этот суп до конца жизни? — спросила я. — Станет нашей историей? «А помнишь, дорогая, тот самый грибной суп, из-за которого меня понизили?»

Он не улыбнулся. Но в глазах мелькнуло что-то — тёплое, быстрое, как искра.

— Возможно, — он подвинул бумаги ближе. — Читай.

Я взяла первый лист. Бумага была плотной, дорогой — не такой, как в дешёвых офисах. С водяными знаками, которые я заметила, только поднеся к свету.

«Переменная 014. Эмоциональный профиль: нестабильный. Реакция на стресс: высокая, но нестандартная. Прогноз подчинения системе: низкий. Статус: аномалия».

Глава 12. Зависимость

После вчерашнего касания я перестала спать.

Не потому, что боялась. Не потому, что кошмары душили. А потому, что каждую ночь, стоило мне закрыть глаза, как перед внутренним взором возникали его пальцы на моей руке. Холодные. Сухие. Точные. Которые не убрали. Которые я не отдёрнула.

Я лежала на своем месте и смотрела в потолок, абсолютно ровный, что взгляду не за что было зацепиться, и считала часы до утра.

— Шесть, — прошептала я в темноту. — Пять. Четыре.

Чеширский Кот улыбался с брелока, все еще свисающего с тумбы. Эйдан знал. Он всегда знал. Его наглая улыбка говорила: «Ты врёшь себе, и я это вижу».

— Я не жду его, — сказала я Коту. — Я просто не могу уснуть. Это разные вещи.

Кот не ответил. Коты вообще редко отвечают, когда им задают вопросы, на которые нет правильных ответов.

Я перевернулась на бок. Подтянула колени к груди. Обняла себя за плечи — не от холода, а от того, что внутри разрасталась пустота, которую нельзя было заполнить ничем. Ни кофе, ни шутками, ни надеждой, что завтра он снова посмотрит на меня так, как смотрел вчера.

— Ты зависима, — сказала я себе. — Клинически. Тебе нужен реабилитационный центр, а не куратор.

Но я всё равно ждала утра.

В 6:30 я сдалась.

Встала. Оделась. Натянула джинсы, которые стали свободнее за последние две недели — система не баловала регулярным питанием. Завязала волосы в хвост, чтобы не лезли в глаза. Посмотрела в зеркало — бледная, с тенями под глазами, с губами, которые всё ещё помнили его дыхание.

— Ты больна, — сказала я своему отражению. — Клинически. Терминально. Неизлечимо.

Отражение кивнуло. Оно было согласно.

Я кивнула камере и глянула в коридор. Эксперимент продолжается.

На полчаса