Уйти нельзя. Он под запретом - Аделия Вайзерманн

— Какой результат?

— Сможет ли человек сохранить себя, — он сделал паузу, — когда его жизнь полностью контролируется.

— Это и есть эксперимент?

— Да, — он посмотрел мне в глаза. — И ты — ключевая переменная. Потому что все остальные сломались. А ты — нет.

— А ты? — спросила я. — Ты сломался?

Он молчал. Секунду. Две. Дольше нормы.

— Я, — сказал он тихо, — сломался о тебя. В первый же день, когда увидел, как ты смотришь на камеру и улыбаешься.

— Ты врёшь.

— Никогда не врал тебе, — он подошёл ещё ближе. Теперь между нами было меньше десяти сантиметров. — Я скрывал. Но не врал.

— А сейчас? Что ты скрываешь сейчас?

Он сжал челюсть. Желваки заходили под кожей.

— Сейчас, — сказал он, — я скрываю, что система приказала убрать тебя.

— Убрать? Как участника 007?

— Хуже, — он посмотрел на камеру. — Тебя хотят деактивировать. Не перевести на другой уровень. Просто... стереть. Как ошибку в коде.

— Почему?

— Потому что ты — аномалия, — он коснулся моего лица. Кончиками пальцев. Холодными, сухими, дрожащими. — А система не терпит того, что не может просчитать.

— А ты? Ты можешь просчитать?

Он посмотрел на меня. Долго. Так долго, что камера, кажется, забыла моргать.

— Нет, — сказал он. — И это единственное, за что я благодарен системе.

— За что?

— За то, что она привела тебя ко мне, — он убрал руку. — Даже если это разрушит нас обоих.

Я смотрела на него. На его лицо — бледное, уставшее, почти человеческое. На его руки — сжатые в кулаки. На его глаза — темные, глубокие, отчаянные.

Глава 16. Правда о ней

После документов я не спала трое суток потому, что в голове застряла одна фраза, которую я не могла выкинуть, как заевшую пластинку, как голос в динамике, который повторяет одно и то же, пока ты не сойдешь с ума:

«Тебя хотят деактивировать».

Деактивировать.

Как ошибку в коде. Как участника 007. Как будто я — не человек, не женщина, не Анна, а строчка в программе, которую можно стереть одним нажатием клавиши. Выделить. Нажать Delete. Подтвердить действие.

— Ты не дашь им это сделать, — сказала я своему отражению в тёмном экране телефона. Глаза — красные, опухшие. Под ними — тени, как у панды. — Ты — переменная. Переменные не деактивируются. Они взрывают системы.

Отражение выглядело решительным. И безумным. Мне это понравилось.

Но внутри всё дрожало.

* * *

В системе меня встретила пустота.

Не та — обычная, с координаторами в сером, с участниками в бежевом, с наблюдателями за стеклом. А абсолютная. Первозданная. Та, что была до сотворения мира — если верить, что система создавала этот мир.

Никого. Ни одного человека в общем зале. Пустые столы. Пустые стулья. Пустые мониторы — черные, мертвые, как выключенные телевизоры.

Только камеры, которые смотрели со всех сторон — сверху, с боков, даже из-под столов я заметила крошечные черные точки объективов.

И экран на моём столе. Который мигал красным.

— Что происходит? — спросила я у пустоты. Голос прозвучал глухо, неестественно громко в этом мёртвом пространстве.

— Проверка, — ответил механический голос из динамика над головой. — Инициирована по факту несанкционированного доступа к архиву.

— Где все? — спросила я.

— Изолированы. Вы — последняя.

Я села на своё место. Экран загорелся — не синим, как обычно, а красным. Тревожным. Цветом крови, цветом «стоп», цветом системы, которая готовится нанести удар.

«Ожидайте решения системы».

— Решения о чём? — спросила я.

— О вашем статусе.

Я сжала кулаки. Ногти впились в ладони — четыре полумесяца на каждой руке. Боль помогала не провалиться в панику, которая подступала к горлу липкой волной.

— Я хочу видеть куратора 001, — сказала я.

— Куратор 001 даёт показания по факту нарушения, — ответил голос.

— Какие показания?

— Вам не предоставлено право знать.

Я встала. Подошла к стеклянной стене, за которой всегда был наблюдательный сектор. Сейчас там было пусто. Тёмные мониторы, пустые кресла, погасшие лампы.

Я постучала костяшками — раз, два, три, четыре. Звук был глухим, без эха — стены поглощали всё.

— Эй! Я здесь! — крикнула я. — Вы не можете просто запереть меня и ждать!

Тишина.

— Я имею право на защиту!

Молчание.

— Я имею право знать, что происходит!

— Вы имеете право молчать, — сказал голос. — Всё остальное — привилегия системы.

Я замерла.

— Это цитата? — спросила я. — Из устава? Из правил? Из протокола?

— Это правило номер ноль, — ответил голос. — Его никто не нарушал. До вас.

Я села на пол. Прислонилась спиной к холодной стене — такой холодной, что даже через кофту я чувствовала, как она вытягивает тепло. Закрыла глаза.

— Он придёт, — прошептала я. — Он обещал. Он сказал, что попробует. Он не мог уйти.

Я ждала.

Час.

Два.

Три.

Я считала секунды по ударам сердца. Сто тридцать ударов в минуту — слишком часто. Слишком громко. Слишком живо для этого мёртвого места.

В 12:00 дверь открылась.

Он вошёл.

Бледный. Уставший. Но взгляд — твердый. Решительный. Почти злой. Такой взгляд бывает у людей, которые уже всё потеряли и которым больше нечего бояться.

— Вставай, — сказал он. Голос — хриплый, сломанный, но в нём слышалась сталь.

Я встала.

— Что происходит? — спросила я.

— Проверка закончена, — он подошёл ко мне. Остановился в метре. — Система приняла решение.

— Какое?

— Твой статус — аномалия, — он посмотрел на меня. — Подтверждена. Окончательно.

— Это плохо? — спросила я.

— Это опасно, — он посмотрел на камеру. — Аномалии подлежат деактивации.

— Но я ещё здесь, — сказала я. — Меня не стерли. Не деактивировали. Не выключили.

— Потому что я попросил время, — он сделал шаг ближе. Теперь между нами было меньше полуметра. — Двадцать четыре часа. Чтобы ты сама выбрала.

— Что выбрать? — спросила я.

— Уйти, — сказал он. — Или остаться.

— Уйти — это как? — мой голос дрогнул.

— Ты подписываешь документ о добровольном выходе, — он говорил ровно, спокойно, как врач, который сообщает диагноз. — Система стирает все данные о тебе. Твоя память о проекте — тоже. Всё, что было — исчезнет.

— Стирает память? — я усмехнулась. Усмешка вышла нервной, почти истеричной. — Как в дешевом фантастическом фильме? Как у участника 007?

— Как в системе, — поправил он. — Которая не терпит аномалий.

— А остаться? — спросила я.

— Остаться, — он помолчал. Я слышала, как он дышит — тяжело, как после бега, — значит стать частью системы. На равных. Не как переменная. Как сотрудник.

— Как ты? — спросила я.

— Как я, — он кивнул. — Без права на ошибку. Без права на личную жизнь. Без права на тебя.

— Это хуже, чем деактивация, — сказала я.

— Возможно, — он посмотрел на меня. — Поэтому