Уйти нельзя. Он под запретом - Аделия Вайзерманн

Потому что если я начну раньше, увижу его раньше. А если увижу раньше — день станет длиннее. А если день станет длиннее — у меня будет больше времени, чтобы быть рядом с ним. А если больше времени...

— Ты больна, — повторила я, сворачивая на знакомую улицу. — Клинически. Безнадёжно.

* * *

В 8:15 я сидела на своём месте.

Экран светился синим — ровным, спокойным, деловым. Монитор показывал график перемещений — пустой, потому что день ещё не начался, система не активировала маршруты, координаторы не получили команд.

Я смотрела на дверь наблюдательского сектора.

Ту самую, за которой он скрывался каждое утро. Чёрную, матовую, с табличкой «Только для уполномоченного персонала». За ней — коридор. За коридором — его кабинет. За кабинетом — он.

Я ждала.

— Кого ты ждёшь? — спросила я себя шёпотом, чтобы никто не услышал. Координаторы в сером уже начали заполнять зал, но они были далеко.

— Никого, — ответила я себе так же тихо.

— Тогда почему твой пульс — сто пятнадцать?

— Потому что я выпила много кофе, — соврала я.

— Ты не пила кофе. Ты встала раньше, но даже не спустилась на первый этаж к автомату.

— Тогда потому что...

Я замолчала.

Потому что дверь открылась.

И вышел Эйдан.

Чёрная рубашка, закатанные рукава, планшет в руке. Те же глаза — холодные, тёмные, глубокие. Те же плечи — напряжённые, как всегда, как у хищника перед прыжком. То же лицо — непроницаемое, как маска, как стена, как приговор.

Но я уже научилась видеть.

Под глазами — тени. Не такие, как у меня — глубже, темнее, словно он не спал не одну ночь, а несколько. На скулах — желваки, которые двигались, когда он сжимал челюсть — а он сжимал её часто, я заметила. В пальцах — лёгкая дрожь, когда он касался планшета — такая слабая, что никто бы не заметил. Но я заметила.

Он тоже не спал.

— Анна, — сказал он, подходя ближе. Голос — ровный, спокойный, но я слышала напряжение в каждой гласной. — Ты рано.

— Не могла уснуть, — ответила я.

— Я тоже.

Мы смотрели друг на друга. Метр расстояния. Тысяча камер вокруг. Десятки координаторов, которые уже начали двигаться по залу. Наблюдатели за стеклом, которые подняли головы.

— Это проблема, — подытожил он.

— Какая именно? — спросила я, хотя знала.

— Та, из-за которой мы оба не спим, — он сделал шаг ближе. Полметра. — Та, из-за которой я смотрю на твоё пустое место каждый день на двадцать минут раньше, чем ты должна прийти. Та, из-за которой я не могу сосредоточиться на отчётах, потому что думаю о том, когда ты войдёшь.

— Ты ждёшь меня? — мой голос стал тише.

— Я надеюсь, что ты придёшь раньше, — поправил он. — Это хуже.

— Почему?

— Потому что надежда — это зависимость, — он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то — боль? страх? — А зависимость в этом месте — смерть.

Он развернулся и ушёл в кабинет, не добавив ни слова.

А я осталась сидеть, с пульсом сто тридцать, с дыханием, которое сбилось, и с одной чёткой, ледяной мыслью:

Я ждала его.

Не систему. Не задание. Не тест. Не очередную провокацию.

Его.

Просто — его.

И это было страшнее всего, что происходило раньше.

* * *

В 11:00 экран загорелся.

«Переход в кабинет куратора. Немедленно».

Я встала. Пошла. Почти бегом — так, что координаторы в сером провожали меня удивлёнными взглядами. Так, что наблюдатели за стеклом подняли головы от планшетов.

Потому что если он позвал — значит, нужно. А если нужно — значит, я увижу его. А если увижу — значит, ещё есть время.

— Ты больна, — повторила я себе по дороге, сворачивая в знакомый коридор. — Клинически. Терминально. Неизлечимо.

Но ноги несли меня быстрее.

Кабинет куратора встретил меня красным светом.

Мониторы мигали тревожными уведомлениями — красные, оранжевые, белые. Надписи «Внимание», «Нарушение», «Риск», «Несанкционированный контакт» сменяли друг друга, как в каком-то дурном сне, как в кино про апокалипсис, где главные герои узнают, что мир рушится.

Эйдан сидел за столом. Смотрел на экраны. Не обернулся, когда я вошла.

Глава 13. 002

Три минуты отключенной записи стоили нам всего.

Я не успела вернуться на своё место. Прошла половину коридора — считала шаги, чтобы успокоиться, семнадцать до поворота, восемь после, — когда свет мигнул.

Раз.

Два.

Три.

И погас. Не везде. Только надо мной. Как будто система поставила на мне точку. Как будто кто-то невидимый нажал кнопку «выделить» и теперь рассматривал меня под микроскопом.

— Что за... — начала я.

Дверь впереди открылась.

Из нее вышел человек. Я его никогда не видела. За десять дней в системе я запомнила каждое лицо — координаторов, наблюдателей, участников. Но этого — нет.

Высокий. Сухой. Как жердь. В чёрном костюме, который сидел так, будто его пришивали к телу — ни складки, ни залома, ни намёка на то, что под тканью есть живая плоть.

Лицо — гладкое, без единой морщины, без единой эмоции. Такие лица бывают у кукол в витринах — красивые, но мёртвые.

Глаза — светлые, почти прозрачные, как лёд на зимней дороге. В них ничего не отражалось. Ни страха. Ни интереса. Ни даже обычного человеческого «я тебя вижу».

— Переменная 014, — сказал он.

Голос — ровный, без интонаций, как у диктора прогноза погоды, который читает «завтра ожидается дождь» так же, как «завтра ожидается солнце». Ни надежды. Ни угрозы. Просто — факт.

— Ваш куратор временно отстранен, — продолжил он. — С сегодняшнего дня я исполняю его обязанности.

— Кто вы? — спросила я. Голос не дрожал. Я не позволяла.

— Куратор 002, — он сделал шаг в сторону, пропуская меня вперед, но не приглашая, а скорее приказывая. — Ваш новый архитектор.

— А он? — я не сдвинулась с места. — Где Эйдан?

— Куратор 001 находится на пересмотре допусков, — голос 002 был таким же ровным, как и его лицо. — Его статус будет определен по результатам расследования.

— Расследования чего? — спросила я, хотя сердце уже знало ответ.

— Несанкционированного отключения записи, — он посмотрел на меня. Прозрачные глаза — как рентген, как сканер, как приговор. — Трёх минут, которые вы провели вдвоем в кабинете без наблюдения.

Меня затошнило.

Физически. К горлу подступила горечь, в ушах зашумело, ладони стали влажными. Три минуты. Три минуты, когда мы были только вдвоём. Три минуты, когда он сказал: «Я тоже боюсь, что начну хотеть остаться».

— Это была техническая ошибка, — сказала я. Голос прозвучал глухо, неубедительно.

— Ошибки, —