В погоне за надеждой - Мэдс Рафферти

Они с Айви были неразлучны со времен колледжа. Поверить не могу, что она пала так низко, предав ее. Впрочем, это меня не сильно удивляет. Фелисити слишком много раз пыталась ко мне подкатить за спиной у Калеба и Айви.

Наверное, мне вообще не стоит удивляться.

Беру с тумбочки ноутбук и открываю поисковик. Сам не знаю, зачем я это ищу, но я не хочу действовать вслепую и сделать только хуже.

— Боже правый, поехали, — бормочу я себе под нос и нажимаю «Поиск». От выпавших результатов брови ползут вверх.

Поиск

Вопрос: Как помочь лучшей подруге пережить расставание

Мои глаза бегают по экрану, пытаясь осознать хотя бы половину того бреда, что я читаю. Накрасить ей ногти на ногах? Сделать маски для лица? Купить новые туфли? Как все это должно помочь ей пережить предательство лучшей подруги и бывшего парня?

Зарычав от разочарования, я захлопываю крышку ноутбука.

Единственная здравая мысль, кочующая из статьи в статью: Айви нужно вернуть уверенность в себе. Вернуть свою искру. Но смогу ли я помочь ей с этим, или это ее личная битва?

Мне никогда не приходилось «возвращать искру». Не уверен, что она у меня вообще когда-то была. Многие говорят, что надо мной вечно висит грозовая туча. Впрочем, если бы вы выросли с такими родителями — или, точнее, с их полным отсутствием, — у вас бы тоже такая висела.

Оба моих родителя — хирурги, и притом чертовски хорошие. Поймите меня правильно, я горжусь их достижениями. Теперь, когда я вырос, я могу посмотреть на все, чего они добились, и признать: это стоило им колоссальных усилий.

Но как их ребенок, я ненавижу ту атмосферу, которую они создали для меня.

Они сделали наш дом таким же стерильным, как их операционные: холодным, лишенным эмоций и почти безжизненным. Именно поэтому я проводил так много времени у Эллингтонов, спал на кровати, которую купили родители Калеба и поставили в его комнате. У меня даже был свой собственный комод. Если кто и заслуживает родительских прав за мое воспитание — так это Эллингтоны.

Вот почему мы с К так близки: он мне больше брат, чем друг. А вот Айви... Я никогда не мог воспринимать ее как сестру, хотя и познакомился с ней, когда мне было семь, и мы постоянно были вместе.

Именно тогда моим родителям предложили работу в ультрасовременной больнице в Денвере, Колорадо, и они ухватились за эту возможность. Мы собрали вещи, покинули наш дом в Банффе в Канаде, и переехали в спальный район Денвера.

После этого на протяжении почти десяти лет родители летали обратно в Банфф дважды в год. То, как редко они брали отпуск, до сих пор приводит меня в ступор. Но я стараюсь не думать об этом, иначе реальность этих воспоминаний становится слишком ясной.

Мои родители не хотели ребенка.

Они не хотели меня.

Это читалось в каждом их взгляде, в каждом жесте.

Мне было девять, когда я впервые отправился в поход в Банффе.

Они отпустили девятилетнего ребенка гулять по тропе, кишащей медведями.

Они отчаянно пытались сделать меня самостоятельным с самого раннего возраста, просто потому что не хотели меня воспитывать. Если я не был у Эллингтонов, я сидел дома один: готовил себе ужин, делал уроки и проводил вечера в темноте, где единственным источником света был телевизор. Ждал, когда родители закончат очередную операцию, и задавался вопросом, почему мать не сделала аборт.

Да, возможно, иногда я кажусь холодным или замкнутым, но я не родился таким.

Родители, лишенные любви, растят детей, лишенных любви. И если бы не Эллингтоны, в моей жизни не было бы ни единой капли тепла. Я обязан им всем, потому что понимаю: я мог бы вырасти совершенно другим человеком.

Пронзительный вопль разрезает тишину квартиры.

Ужас ледяным якорем падает на дно моего желудка.

В мгновение ока я вскакиваю с кровати, распахиваю дверь спальни и вылетаю в коридор. Врываюсь в комнату Айви, тяжело дыша; мой взгляд лихорадочно мечется по комнате в поисках злоумышленника, но там... никого.

Простыни Айви перекручены между ног, сама она свернулась в тугой комок. Ее брови резко сдвигаются к переносице — это мое единственное предупреждение перед тем, как она издает еще один истошный крик.

У нее до сих пор кошмары?

Как по щелчку, срабатывает мышечная память. Я мягко сажусь на край кровати и кладу ладонь ей на спину, будучи готовым к тому, что от моего прикосновения ее тело напряжется еще сильнее. Ее дыхание учащается, губы приоткрываются для очередного крика, но я быстро ее опережаю.

— Птичка, — успокаивающе произношу я, поглаживая ее по спине. — Это просто сон, ты в безопасности. Я здесь, Птичка.

В ту же секунду, как мой голос доносится до нее, ее тело обмякает, а напряжение уходит, словно воздух из сдувшегося шарика. Но она не открывает глаз; она никогда их не открывает. Разбудить ее во время этих кошмаров невозможно. В детстве ее мама перепробовала все, но единственное, что ее успокаивало — это... я.

Я и понятия не имел, что кошмары до сих пор ее мучают. И что они настолько сильные.

Калеб спит как убитый, а учитывая, как яростно он защищает Айви, Серена тогда предложила не рассказывать ему о ночных кошмарах. Она решила, что он может отреагировать не лучшим образом, осознав, что только я способен ее успокоить.

И это было правильным решением. Я это знаю. Серена тоже.

Но Айви не знает. Она понятия не имеет, что с тех пор, как ей исполнилось пять лет, именно я вытаскивал ее из этих кошмаров.

Интересно, как с этим справлялся Картер?

Айви глубоко вздыхает; морщинка между бровями разглаживается, пока я продолжаю медленно, успокаивающе поглаживать ее по спине.

Глядя на девушку, которая заставляла мое сердце биться быстрее с той самой секунды, как я впервые увидел ее маленькой девочкой — когда еще даже не понимал, что значит, когда сердце замирает в присутствии девчонки, — я осознаю: я не смогу остаться в стороне. Сделать шаг назад будет невозможно. Меня всегда будет к ней тянуть.

Мое сердце росло вместе с Айви: от невинной детской влюбленности к одержимости, затем к подростковому вожделению. А сейчас я не могу не признать, что это превратилось во что-то совершенно иное, всепоглощающее. Даже после стольких месяцев в разлуке, стоит нам только оказаться в одной комнате — и это невозможно отрицать. Это притяжение... это напряжение.

Его не проигнорировать. Я просто отказываю себе в