Пепел. Каждую ночь на коленях - Ирина Савицкая

В спальне он уложил её в кровать, накрыл одеялом — тем самым, серым льняным, которое пахло им и, как ни странно, лавандой, — и лёг рядом, но оставил расстояние, не прикасался, только положил руку под голову и уставился в потолок, где ночник рисовал те же тени, что и в прошлую ночь.

— Когда я был маленький, — сказал он вдруг, и голос его стал тихим, почти детским, — мать выгоняла меня на холод. За то, что я не хотел есть суп. Я сидел на лестнице и плакал, и никто не выходил, потому что соседи боялись, а отец был в запое. Соседка, тётя Рая, давала мне хлеб с маслом. Она была медсестрой. Пахла так же, как ты. Дешёвым мылом и почему-то яблоками.

Вера повернулась к нему, и теперь её лицо было в полуметре от его — она видела шрам на брови, сломанную переносицу, жесткую щетину, и этот человек, который ещё вчера казался ей воплощением зла, вдруг стал просто мужчиной, который когда-то был мальчиком, которого не любили.

— Что с ней стало? — спросила она, хотя боялась ответа.

— Умерла, — сказал Савва, и его голос дрогнул — в первый раз за всё время. — Рак за два месяца. Я был тогда уже «смотрящим», у меня были деньги, связи, я мог привести любых врачей, купить любые лекарства. Пришёл к ней в больницу — она не узнала. Позвала меня Сашенькой. А я не Саша. Я Савва.

— Ты привязался к ней, — это был не вопрос, потому что ответ Вера видела в его глазах, в том, как они сузились, как зрачки расширились, как на скулах заиграли желваки.

— Она была единственной, кто меня жалел, — Савва закрыл глаза, и его дыхание стало глубже, ровнее, будто он засыпал на полуслове. — А теперь спи, Вера. Я не буду тебя трогать. Сегодня ты в безопасности. Насколько это вообще возможно в моём доме.

Вера не спала. Она лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, на те же тени, что и вчера, и слушала его дыхание — спокойное, глубокое, без той звериной настороженности, которая была в первую ночь. И вдруг, в этой тишине, нарушаемой только потрескиванием дров в камине, который, наверное, топили внизу, она поняла то, что боялась признать даже себе.

Впервые за долгое время она не хотела отсюда сбежать. Она хотела здесь остаться. Не потому, что её держали силой, и не потому, что боялась последствий. А потому, что этот мужчина — сломанный, жестокий, опасный, готовый убивать и, возможно, умирать — оказался единственным, кто видел её настоящую. Ту Веру, которую она сама от себя прятала за халатом медсестры, за дежурной улыбкой, за бесконечной заботой о брате. Ту Веру, которая устала быть сильной и хотела, чтобы кто-то, наконец, взял её за руку и сказал: «Я справлюсь. Ты можешь отдохнуть».

«Господи, — подумала Вера, и эта мысль была острее любого лезвия, потому что она была правдой, которую невозможно перерезать. — Кажется, я влюбляюсь в своего палача».

Она закрыла глаза и не заметила, как уснула, а когда проснулась утром, рядом никого не было, но на тумбочке стояла кружка с чабрецом — горячим, свежим, и в ней плавал крошечный кусочек аниса, который она любила, но никогда ему об этом не говорила. Откуда он узнал?

Она не знала. Она только знала, что сделала первый глоток и не смогла сдержать улыбку — горькую, неуверенную, но настоящую. Первую за последние трое суток.

Глава 6. Глаза не должны моргать

В полночь, когда Вера уже начала верить, что эта ночь обойдется без приказов и напоминаний о том, кто здесь хозяин, раздался звонок. Телефон завибрировал на тумбочке, и Савва, который лежал рядом с закрытыми глазами, но явно не спал — она чувствовала это по напряжению его тела, — схватил трубку мгновенно, как солдат, который даже во сне держит руку на кобуре. Он слушал молча, не перебивая, и Вера, затаив дыхание, следила за его лицом в тусклом свете ночника — на нем не дрогнул ни один мускул, только желваки на скулах заходили ходуном, да пальцы, сжимающие корпус телефона, побелели на сгибах. Потом он сказал всего два слова, но в них было столько стали, что Вера поежилась под одеялом:

— Я понял. Ждите.

Он повернулся к ней, и в темноте его глаза блестели — теперь в них не было ни той странной нежности, что проскользнула вечером, когда он массировал её ступни, ни усталости, которая сквозила в каждом его движении последние часы. Только сталь — холодная, острая, та самая, из которой делают лезвия, не знающие пощады.

— Одевайся, — сказал он, уже вставая с кровати и натягивая джинсы. — Мы едем.

— Куда? — спросила Вера, хотя внутри всё похолодело от предчувствия, которое не обманывало её никогда — ни в хосписе, когда умирал очередной пациент, ни в детстве, когда мать собирала чемодан, чтобы уйти навсегда.

— Тот человек, который купил экспертизу, нашелся, — ответил Савва, и его голос был ровным, почти спокойным, но она уже научилась слышать в этой ровности то, что он не произносил вслух: злость, граничащую с бешенством, и холодную, расчетливую жестокость, которая не прощает никому и никогда. — Он в клубе «Феникс». Я хочу, чтобы ты его видела.

— Зачем? — переспросила Вера, хотя ответ уже складывался в её голове из кусочков, которые она пыталась не замечать.

— Затем, что отныне ты — мои глаза, — Савва подошел к ней, взял за подбородок, заставил смотреть прямо в лицо, и его пальцы, грубые, с татуировками, были холодными, как зимний ветер. — А глаза не должны моргать, когда смотрят в лицо убийце. Не должны отворачиваться, когда видят кровь. Не должны плакать, когда режут тех, кто заслужил.

Вера встала — медленно, как поднимаются из глубокой воды, когда ноги уже не чувствуют дна, но всё равно продолжают искать опору. На этот раз её тело не дрожало, и это было странно, потому что она должна была бояться, должна была чувствовать тот животный ужас, который парализует волю и заставляет подчиняться без вопросов. Но вместо ужаса она почувствовала что-то другое — холодное, тяжелое, похожее на стальной шарик, который опустился куда-то в солнечное сплетение и остался там, даря странное, почти спокойное равнодушие.

Она натянула джинсы, которые Глеб привез ей утром вместе с ноутбуком — удобные, темно-синие, из мягкой ткани, в которой не стыдно выйти на