Пепел. Каждую ночь на коленях - Ирина Савицкая

ухнуло куда-то вниз, в тот самый колодец, где уже лежали все её страхи и надежды. Она узнала его. Узнала по перстню, по тому, как он наклонял голову, слушая собеседника, по жесту, которым он подносил стакан к губам — отставив мизинец, как делают люди, которые хотят казаться аристократами, но не были ими никогда.

— Это… — она сглотнула, и комок в горле, казалось, стал размером с кулак, — это папа Дины. Он приходил в автосалон, когда ты представлял меня. Сказал, что его дочь — лучший администратор, и что он гордится тем, как она работает на такого человека, как ты.

— Да, — кивнул Савва, и его голос стал жестче, будто каждое слово резало горло. — Валерий Борисович Калинин. Владелец сети химчисток в трёх городах, друг прокурора и приятель того самого эксперта, который подписал фальшивое заключение. Человек, который заплатил деньги, чтобы твой брат стал виноватым, а тот, кто был за рулём на самом деле, вышел сухим из воды.

— Зачем? — спросила Вера, и её собственный голос показался ей чужим — низким, хриплым, будто она накурилась или прокричала весь вечер. — Зачем ему это? При чём здесь мы?

— Затем, что его дочь хотела моего внимания, — Савва усмехнулся — страшно, одними уголками губ, — и Вера увидела в этой усмешке столько презрения, что ей стало почти жаль Дину. — Она думала, что если я уберу вас — тебя и твоего брата, — то приду к ней, потому что она «помогла» мне найти правосудие. Идиотка. Она не понимала, что я не прошу помощи. Я её даю. Иногда в виде пули.

Вера смотрела вниз, на Валерия Борисовича, который в этот момент откинулся на спинку стула и закурил сигару — длинную, темную, с золотым кольцом на мундштуке. Он затянулся глубоко, с наслаждением, и выпустил облако дыма, которое поднялось к потолку и растворилось в клубах кальянного тумана. Его лицо было расслабленным, счастливым, как у человека, который ни о чём не жалеет, потому что не знает, что уже пора.

Вера вспомнила брата — его худое, осунувшееся лицо, его молчаливые слёзы, его попытки что-то сказать, когда из горла вырывался только сип. Вспомнила себя на коленях в гараже, вкус крови на губах, предательский жар внизу живота, когда её тело кричало «да», а разум кричал «нет». Вспомнила утро, когда она сжимала в кармане комок трусов — единственное, что осталось от её прежней жизни.

А этот человек… этот человек просто пил виски, курил сигару и улыбался девице, которая не была его дочерью, но могла бы быть, если бы он захотел.

— Что ты сделаешь? — спросила Вера, и в её голосе не было страха — только холодное, тяжелое любопытство, которое просыпается, когда человек понимает, что обратной дороги нет.

Савва наклонился к её уху — так близко, что его губы почти касались мочки, и его дыхание, теплое, с запахом виски, которое она уже успела запомнить как его запах, обожгло кожу.

— Пока ничего, — сказал он тихо, почти ласково. — Я хочу, чтобы ты посмотрела на него. Запомнила каждую чёрточку, каждую морщину, каждый жест. И решила сама: он заслуживает смерти или всего лишь разорения, потери всего, что имеет, и жизни в подвале, где он будет молить о том, чтобы его убили, потому что жить станет невыносимо.

— Ты даешь мне выбрать? — переспросила Вера, и внутри всё оборвалось — не от страха, а от осознания того, какая тяжесть легла на её плечи.

— Ты — мои глаза, Вера, — он выпрямился и посмотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде не было ни жестокости, ни насмешки — только странное, почти нежное внимание. — Глаза не выбирают. Они видят. Решение за мной. Но ты будешь смотреть, когда я буду резать. И не отворачиваться. Потому что отныне его кровь — на нас двоих. Ты должна быть готова к этому.

Он отстранился, оставив её одну — в этом полумраке ложи, с видом на зал, где ничего не подозревающие люди пили, курили и танцевали, думая, что завтра будет таким же, как вчера. Вера сидела, сжимая в кулаке край бархатной скатерти, и смотрела вниз.

Валерий Борисович поцеловал девицу в шею — расслабленно, по-свойски, как целуют тех, кто не представляет ценности, а просто находится рядом в нужный момент. Он не знал, что через три метра над ним, в полумраке ВИП-ложи, сидят глаза человека, которого он превратил в пепел, не ведая об этом. Он не знал, что его дочь, которая заказала эту травлю ради каприза, уже потеряла всё, что имела, — место рядом с Саввой, уважение окружающих, может быть, саму себя. Он не знал, что эта ночь — последняя, когда он может спать спокойно.

— Я хочу домой, — сказала Вера, и её голос прозвучал глухо, как из подвала.

— Скоро, — пообещал Савва, и в его голосе не было той власти, что раньше, — почти нежность. — Но сначала ты сделаешь одну вещь.

Он протянул ей телефон — маленький, дешевый, пластиковый, такие продают на заправках для тех, кто не хочет, чтобы его нашли. Одноразовый. Она взяла его, и пальцы не дрожали — странно, но они были твердыми, как у хирурга перед сложной операцией.

— Позвони его дочери, — сказал Савва. — Скажи то, что давно хотела сказать. Не мне. Ей.

Вера набрала номер — Глеб, сидящий впереди, тихо продиктовал цифры, даже не обернувшись, будто он делал это сотни раз, будто это была рутина, а не приговор. Гудки — один, второй, третий. Потом сонный, капризный голос Дины, которая явно проснулась от звонка в полночь и была зла, как сотня голодных кошек.

— Алло? — протянула она, и в этом «алло» было столько усталости и раздражения, что Вера почти усмехнулась.

— Дина, — сказала Вера, и её голос был ровным, холодным, как вода в проруби. — Это Вера. Та, кто спит в его постели. Та, кого ты хотела уничтожить, подставив моего брата и купив экспертизу.

На том конце повисла тишина — такая же густая, как та, что стояла в ложе минуту назад.

— Что тебе надо, шлюха? — наконец выдавила Дина, и голос её сорвался на фальцет, потому что страх всегда прорывается наружу, как только ты понимаешь, что твоя игра проиграна.

— Передай отцу, — Вера смотрела вниз, на Валерия Борисовича, который сейчас откинулся на спинку стула и залпом допил остатки виски, — что сегодня он в последний раз чувствует запах своей любимой сигары. Завтра он будет нюхать только мочу в подвале, если останется жив. А если не останется — то землю.