Пепел. Каждую ночь на коленях - Ирина Савицкая

Он провел пальцем по её ключице — медленно, почти благоговейно, — потом по синякам, которые сам же и оставил три дня назад, в гараже, когда брал её силой, не спрашивая позволения. А потом наклонился и поцеловал каждый — нежно, словно старался залечить то, что разодрал. Губами — сухими, горячими, пахнущими виски и табаком. Вера вздрогнула, но не отстранилась, и это была самая большая победа, которую она одержала над собой за последние дни, — позволить ему прикасаться к тому, что когда-то было раной, и не чувствовать боли, а чувствовать тепло.

— Ты сказала в машине, что я — твое отражение, — он поднял голову, и его глаза блестели в полумраке, как у зверя, который на секунду забыл, что он хищник. — Я никогда не был ничьим отражением. Я был тем, кого боятся. Тем, кого ненавидят. Тем, кого хотят использовать. Но никто никогда не смотрел в меня и не видел себя.

— А я не боюсь, — выдохнула Вера, и этот выдох стоил ей больше, чем всё, что она сказала за последние сутки. — Я уже говорила тебе. Я не боюсь умереть. Я не боюсь боли. Я боюсь только одного — перестать чувствовать. А ты… ты заставляешь меня чувствовать.

— Знаю, — он усмехнулся, но в этой усмешке не было жестокости, только странная, почти печальная ирония. — И это бесит. Потому что я привык, что передо мной дрожат. А ты не дрожишь. Ты смотришь. И я вижу в твоих глазах себя — такого, каким не хотел быть.

Он опустился на колени. Да, прямо перед ней, на ковре — дорогом, персидском, который помнил не одну чужую кровь, но никогда не видел, чтобы хозяин стоял на коленях перед женщиной. Он снял с неё трусы — медленно, почти благоговейно, как снимают покровы с чего-то священного, — и Вера почувковала, как щеки заливает жар, хотя в комнате было прохладно. Потом он прижался губами к её животу — чуть выше пупка, где кожа была самой тонкой и чувствительной, — и поцеловал, а потом ниже, к лобку, и от каждого его прикосновения внутри неё разливался жидкий огонь, который она уже знала, но который всё равно каждый раз удивлял своей силой.

Вера вцепилась в его волосы — жесткие, короткие, колючие, как щетина на его щеках, — и он замер.

— Скажи, если нет, — прошептал он ей в кожу, и его дыхание обожгло её так, что колени подогнулись. — Одно слово, Вера. Скажи «нет», и я остановлюсь. Клянусь.

— Не скажу, — ответила она, и голос её был чужим — низким, грудным, полным того самого желания, которое она так долго в себе подавляла.

И тогда он стал целовать её там, куда ещё никто не целовал — не брал силой, не требовал, не брал, а спрашивал языком, губами, дыханием, каждым движением вымаливая то, что она могла дать только добровольно. Вера застонала — низко, грудью, и этот стон вырвался из самой глубины, из того места, где прячутся самые страшные и самые прекрасные тайны. Её ноги подогнулись, и она начала падать, но Савва поймал её — подхватил, удержал, продолжая своё дело, не позволяя ей уйти в темноту обморока, потому что хотел, чтобы она была здесь, сейчас, чувствовала каждое мгновение.

Он двигался медленно, мучительно медленно, как будто время для него остановилось, и весь мир превратился в точку, где встречались его губы и её тело. Вера кончила в первый раз с криком — сдавленным, хриплым, похожим на тот, что она издала в гараже, но теперь этот крик не был предательством — он был освобождением. Она сжала его голову так, что могла бы сломать шею, если бы он был обычным человеком, но Савва не остановился. Он продолжал — не давая ей перевести дыхание, не давая опомниться, — и довел до второго раза, а потом до третьего, пока она не перестала понимать, где заканчивается её тело и начинается его.

Когда она уже не могла ни кричать, ни стонать, ни дышать, он поднялся на ноги, вытер рот тыльной стороной ладони — жест, в котором было что-то мальчишеское, почти неловкое, — и посмотрел на неё сверху вниз. Вера стояла перед ним голая, дрожащая, с солёным вкусом на губах — плакала ли она? Нет, просто дышала ртом, потому что носом было невозможно, потому что каждое её движение отзывалось где-то глубоко внутри новой, сладкой судорогой.

— Теперь ты моя, — сказал он, и в его голосе не было торжества победителя — только усталое, выстраданное спокойствие. — Не потому, что я взял силой. А потому, что ты сама пришла. Сама захотела. Сама закричала. Это не клетка, Вера. Это выбор. Твой.

Она не ответила. Потому что он был прав — впервые за всё время он был абсолютно прав. Она могла уйти. Могла сказать «нет» в любой момент. Но не сказала. Не ушла. И это делало её не жертвой, а соучастницей.

— Ложись, — кивнул Савва на кровать, и она легла — послушно, но не покорно, а так, как ложатся в постель, когда устали не только телом, но и душой.

Он разделся быстро, почти не глядя на неё, скинул футболку, джинсы, и Вера увидела его спину — всю в шрамах, старых и новых, белых и розовых, как карта боёв, которые он вёл не только с врагами, но и с самим собой. Он лег рядом, притянул её к себе — не грубо, а бережно, как хрупкую вещь, которую боится разбить, — и теперь они лежали так: он на спине, она на боку, уткнувшись носом в его плечо, где кожа пахла тем же виски и табаком, но ещё и чем-то другим — чем-то тёплым, живым, настоящим. Её сердце билось где-то в горле, но постепенно, дыхание за дыханием, оно опускалось обратно в грудную клетку, успокаиваясь, находя свой привычный ритм.

— Расскажи мне про Валерия Борисовича, — попросила Вера, и её голос прозвучал глухо, приглушенно, будто она говорила не ему, а себе. — Честно. Без игры. Без приказов. Просто расскажи.

Савва помолчал — так долго, что она уже решила, что он не ответит, а просто заснёт, оставив её с этим вопросом до утра. Но он не заснул. Он погладил её по волосам — непривычно, неумело, будто делал это впервые в жизни, — и начал говорить, и голос его был тихим, почти исповедальным.

— Он не просто купил экспертизу, — сказал Савва, и каждое слово давалось ему с трудом, как будто он вытаскивал их из себя