Пепел. Каждую ночь на коленях - Ирина Савицкая

— В машине, — ответила Вера, и ей стало неловко от того, как легко это признание выскользнуло из её рта.

— Он тебя не отпустит, — прошептал Костя, и в его голосе, слабом, ломком, прозвучала такая уверенность, будто он знал этого человека всю жизнь. — Я знаю таких. Они не отпускают.

— А я и не хочу, чтобы отпускал, — сказала Вера, и эти слова вырвались раньше, чем она успела их обдумать, и она сама испугалась того, что сказала, потому что в этой фразе была правда, которую она прятала даже от себя. — Пока не закончим дело, — добавила она, но это прозвучало как оправдание, слабое и неубедительное.

Она поцеловала брата в лоб, сухими, горячими губами, встала и, не оглядываясь, вышла из палаты. На пороге она столкнулась с Бабой Зиной — старуха несла поднос с завтраком, на котором дымилась каша, парил чай и лежало нарезанное дольками яблоко, и остановилась, глядя на Веру долгим, цепким взглядом, который, казалось, видел не только лицо, но и то, что под кожей.

— Дочка, — сказала Баба Зина, и её голос был тихим, но таким весомым, что Вера замерла на месте. — Ты изменилась. Сильно. Я тебя три дня не видела, а будто три года прошло.

— Знаю, — ответила Вера, и ей нечего было добавить, потому что старуха сказала правду.

— Раньше ты была вода, — продолжала Баба Зина, и в её тёмных цыганских глазах зажёгся какой-то внутренний огонь, который Вера видела только тогда, когда та гадала на картах для умирающих. — Текла туда, куда тебя толкали, огибала камни, не спорила. А теперь ты — огонь. Он тебя поджёг.

— Нет, — покачала головой Вера, и этот жест дался ей легко, потому что она сама в это верила. — Я сама зажглась. Он только дал спички.

Баба Зина посмотрела на неё ещё несколько долгих секунд, потом перекрестила — старым, деревенским крестом, двумя пальцами, как крестят в глухих сёлах, где не знают церковных канонов, но знают что-то более древнее и более настоящее. Потом сказала:

— Иди. И помни: у каждого огня есть тень. Смотри, чтобы не сгореть.

Вера вышла из хосписа, и солнце ударило в глаза — яркое, по-весеннему слепящее, так что на несколько секунд она ослепла и остановилась, щурясь и моргая. Когда зрение вернулось, она увидела Савву: он стоял у машины, опершись на капот, и курил — длинную, тонкую сигарету, которую держал в своих грубых, татуированных пальцах непривычно, будто делал это нечасто и без удовольствия.

— Ты же не куришь, — сказала она, подходя ближе, и он раздавил окурок носком тяжёлого ботинка.

— Иногда курю, — ответил он, и его голос был ровным, без намёка на ту нежность, что была в душе, только усталость. — Когда нервничаю.

— Чего ты нервничаешь? — спросила она, останавливаясь в шаге от него. — Ты же каменный. Ты сам говорил.

— Ты была там, с ним, — сказал Савва, и его серые глаза, в которых сейчас не было ни льда, ни стали, смотрели куда-то мимо неё, на окна хосписа, где на третьем этаже зашторенное окно слегка колыхалось от сквозняка. — Я не знал, что ты ему скажешь. О нас.

— А что о нас? — переспросила Вера, и в её голосе не было вызова — только искреннее любопытство, потому что она и сама не знала, как теперь называть то, что между ними происходит.

Савва шагнул к ней, положил ладонь на её затылок — жестко, по-хозяйски, так же, как в первую ночь, когда она стояла перед ним голая и дрожащая, — и сказал, глядя прямо в глаза:

— О том, что ты спишь в моей постели. О том, что ты кричишь подо мной. О том, что ты стала моей.

Вера не отвела взгляд, хотя внутри всё сжалось, потому что его слова были грубыми, почти оскорбительными, но в них не было той жестокости, что раньше, — скорее отчаянная попытка назвать вещи своими именами, чтобы не оставалось сомнений.

— Я не сказала, — ответила она, и в её голосе прозвучала сталь, которую он сам в неё вдохнул. — Потому что это не его дело. Это наше дело. Твоё и моё.

— Ты жестокая, — усмехнулся Савва, и в этой усмешке не было ни злорадства, ни горечи — только признание, равное тому, какое делают победители проигравшим на поле боя, когда война уже кончилась.

— Ты сделал меня такой, — сказала Вера, и она не врала.

Он открыл дверцу машины, помог ей сесть — галантно, почти по-рыцарски, что было так не похоже на него, что Вера на секунду растерялась, — и сказал:

— Поехали. Сегодня у меня встреча с одним человеком. Ты будешь рядом. И запомни: что бы ты ни услышала, молчи. Только смотри.

— Моя роль — глаза? — спросила она, пристёгиваясь ремнём безопасности.

— Теперь ещё и совесть, — ответил Савва, усаживаясь рядом и кивая Глебу, который уже завёл двигатель. — Потому что свою я давно похоронил.

Машина тронулась, и Вера, глядя в боковое зеркало на удаляющийся хоспис, на третьем этаже которого у окна стояла Баба Зина и крестила её в спину тем же старым, деревенским крестом, вдруг почувствовала странное спокойствие, будто все эти дни она плыла по течению, а теперь наконец коснулась дна и поняла, что может стоять. Она взяла Савву за руку — просто так, не думая, — и он не убрал, только сжал её пальцы в ответ, и татуировка «Алиса» на его руке коснулась её запястья, как напоминание о том, что она не первая и не единственная, но почему-то это не вызвало у неё ревности, только тихую, щемящую жалость к девушке, которую она никогда не знала.

— Куда мы едем? — спросила она, когда город остался позади и машина вылетела на трассу, и деревья по сторонам слились в сплошную коричнево-зелёную стену.

— На склад, — ответил Савва, не глядя на неё. — Там я храню то, что не храню дома.

— Оружие? — предположила Вера, хотя понимала, что это слишком просто для него.

— Хуже, — сказал он, и его голос стал глубже, почти зловещим. — Документы на всех моих врагов. И на нескольких друзей. Потому что иногда друзья опаснее.

— Ты покажешь мне их? — спросила она, и в её голосе не было страха, только холодное любопытство, которое пугало её саму.

— Ты готова? — переспросил он, и в этом вопросе прозвучало столько скрытых смыслов, что она не стала их разгадывать.

— Я готова ко всему, кроме правды о том, что мне не понравится, — ответила она, и это было честно.

Он усмехнулся, крепче сжал её руку и сказал:

— Тогда держись.

Склад оказался не