Пепел. Каждую ночь на коленях - Ирина Савицкая

— Он хороший, — сказала Вера, и она не врала. Глеб, с его блокнотом для стихов и краснеющим лицом, был единственным в этом доме, кто смотрел на неё не как на вещь, а как на человека. — Ты его не трогай. Обещай.

— Не трону, — пообещал Савва, и его рука на её затылке сжалась чуть крепче. — Если ты будешь хорошей девочкой.

— Я никогда не была хорошей, — ответила Вера, и это была правда, которую она долго прятала под маской удобной медсестры, заботливой сестры, тихой тени. — Я была удобной. Это разное.

Они замолчали, и тишина, которая наступила после этих слов, была совсем не похожа на ту, что встретила их у дверей. Теперь она была наполнена — их дыханием, их запахами, их молчаливым согласием. Где-то внизу, на первом этаже, скрипнула половица — Вадик подслушивал, прижавшись ухом к двери гостевой комнаты или, может быть, стоя на лестнице, боясь пропустить хоть слово. Но Вере было всё равно. Пусть слушает. Пусть знает, что она не боится. И он тоже.

Пусть Вадик, с его масляными глазами и мокрыми ладонями, понимает: та Вера, которая стояла на коленях в гараже три дня назад, умерла. На её месте родилась другая — та, которая смотрит в лицо убийце и не отводит глаз, та, которая сама звонит и говорит правду, та, которая лежит в постели палача и чувствует себя не жертвой, а хозяйкой положения.

Свеча догорела до половины, и пламя, дрожа, отбрасывало на стену их общую тень — две фигуры, слившиеся в одну, как будто они действительно были отражением друг друга, как будто не было между ними ни гаража, ни крови, ни унижения. Только этот момент — тёплый, тихий, почти невозможный.

Вера закрыла глаза и почувствовала, как засыпает — не проваливается в черную бездну, как раньше, а медленно погружается в сон, как в тёплую воду, в которой не страшно утонуть. И последнее, что она услышала перед тем, как сознание оставило её, было его дыхание — ровное, спокойное, и где-то на грани слышимости — его голос, едва различимый шёпот:

— Спи. Я рядом.

Глава 8

Утром её разбудил звук льющейся воды, и Вера, ещё не открыв глаз, поняла, что Савва стоит под душем, потому что дверь в ванную была распахнута настежь, а из проёма тянуло паром и запахом можжевельника. Она приподнялась на локте и сквозь матовое стекло душевой кабины увидела его силуэт: широкие плечи, узкие бёдра, а по спине, от лопаток до поясницы, разбегались татуировки, которые при намокании казались живыми, будто змеи, пробудившиеся после зимней спячки. Она не знала, зачем встала с постели и подошла к двери, зачем остановилась на пороге, чувствуя, как пар оседает на её голых руках, как капли воды долетают до лица — наверное, потому, что в этот момент она забыла бояться, а может быть, потому, что привыкла подчиняться его молчаливому присутствию, которое заполняло всё пространство вокруг.

— Войди, — сказал он, не оборачиваясь, и голос его, усиленный влажной акустикой ванной, прозвучал глухо, но без обычной стальной нотки, скорее как приглашение, чем как приказ.

Она вошла и, не дожидаясь повторного слова, сняла футболку — ту самую, его, чёрную и мягкую, в которой спала уже третью ночь, — и отбросила её на стиральную машину, стоявшую у двери. Залезла под душ следом за ним, и вода оказалась горячей, почти обжигающей, такой, что на коже сразу выступили красные пятна, но ей почему-то не хотелось ни отодвинуться, ни попросить сделать прохладнее, потому что это жжение напоминало о том, что она всё ещё жива и что он рядом. Савва молча взял флакон с гелем с полки, намылил мочалку — грубую, почти абразивную, какую обычно используют в армии или в тюрьме, — и начал мыть её спину, двигая рукой медленно, старательно, хотя эти движения были скорее неуклюжими, чем нежными.

— Ты делаешь это со всеми? — спросила Вера, уткнувшись лбом в прохладную кафельную плитку, потому что смотреть на него сейчас, когда он стоял за её спиной и водил мочалкой по её лопаткам, было почему-то стыднее, чем лежать под ним в гараже.

— Нет, — ответил он, и его голос прозвучал ровно, будто речь шла о погоде или о том, что сегодня на завтрак. — Только с теми, кого собираюсь убить.

— Шутишь? — спросила она, и в её голосе не было страха, только усталое любопытство, потому что за последние дни она перестала удивляться его странным шуткам, в которых всегда была только половина шутки, а вторая половина — правда.

— Нет, — сказал он и провел мочалкой ниже, по её ягодицам, и это движение было таким же деловитым, как и предыдущие, без намёка на похоть, просто частью ритуала. — Но сегодня я не буду тебя убивать. Сегодня мы едем к твоему брату. Вместе.

Вера резко обернулась, едва не поскользнувшись на мокром полу, и вода хлестнула ей в лицо, заливая глаза, но она успела заметить его лицо — спокойное, без тени улыбки или злорадства, просто деловое. Она протерла глаза и спросила, стараясь, чтобы голос не дрогнул:

— Зачем?

— Чтобы он увидел, что ты жива, — ответил Савва, выключая воду и беря с вешалки большое махровое полотенце. — Что ты не сломана. Что ты улыбаешься.

— Я не улыбаюсь, — возразила она, но он уже начал вытирать её, оборачивая полотенцем сначала плечи, потом спину, потом грудь, и эта забота была такой неожиданной, что у неё перехватило дыхание.

— А ты улыбнись, — сказал он, и его голос вдруг стал мягче, как будто он не приказывал, а просил о чём-то очень личном, о чём не принято говорить вслух. — Ради него.

Она посмотрела в его серые глаза, в которых сейчас не было ни игры, ни притворства, только усталое спокойствие человека, который давно перестал ждать от жизни подарков, и поняла, что он прав: Костя должен увидеть, что она держится, даже если внутри всё горит, даже если каждую ночь она проваливается в чёрную пустоту и не знает, как из неё выбраться.

— Хорошо, — кивнула Вера, и это согласие далось ей легче, чем она думала. — Но ты будешь сидеть в машине. Не пугай его.

— Договорились, — сказал Савва, и в его голосе промелькнуло что-то похожее на уважение, хотя она не была уверена, что этот человек вообще способен уважать кого-то, кроме себя.

Он вытер её сам — полотенцем, большим, махровым, пахнущим тем же можжевельником, что и гель, — и запах его теперь был и на ней,