Пепел. Каждую ночь на коленях - Ирина Савицкая

пинцетом, по одному, с кровью. — Он подставил твоего брата, потому что Дина попросила. А Дина… — он запнулся на секунду, и Вера почувствовала, как напряглись его мышцы, как желваки заходили ходуном. — Она хотела, чтобы я страдал. Потому что я спал с ней два раза — всего два, — а потом сказал, что она мне неинтересна. Она не умеет проигрывать. Она привыкла получать всё, что захочет, с рождения.

— Теперь она получила своего врага, — тихо сказала Вера, и в её голосе не было злорадства — только констатация факта, холодная и беспристрастная, как медицинский диагноз.

— Она получила тебя, — поправил Савва, и его рука на её затылке сжалась чуть крепче, но не больно. — Ты — её враг. Потому что ты — та, кто смог выдержать меня. Не сломаться. Не убежать. Ты смотрела в мою бездну и не отвела глаз. А она отвела. Ещё до того, как увидела.

Вера подняла голову, посмотрела ему в лицо — снизу вверх, как тогда в кабинете, когда она впервые сказала ему «нет». Но теперь это был не вызов, не провокация, не попытка сохранить остатки достоинства. Теперь это было… она не знала, как это назвать. Любопытство? Жалость? Или то самое чувство, которому она пока боялась дать имя?

— Савва, — сказала она, и её губы почти касались его подбородка. — А если я начну к тебе привыкать? Если перестану видеть в тебе палача и начну видеть просто мужчину?

— Это плохо, — ответил он, и его голос дрогнул — в первый раз за всё время их знакомства, в первый раз, когда он не контролировал свои эмоции.

— Почему?

— Потому что я умею только разрушать, — сказал он, и в этой фразе было столько горечи, сколько бывает только у тех, кто давно поставил на себе крест, но продолжает жить по инерции. — Я не строил никогда. Не умею. Не знаю, с какой стороны подойти к целому, чтобы не разбить его вдребезги.

— А я умею строить, — ответила Вера, и она не врала. Всю жизнь она строила — из обломков детства, из руин родительской любви, из пепла надежд. Строила себя, строила брата, строила маленький мир, где можно было выжить. — Из пепла. Это моё ремесло.

Он закрыл глаза, и на несколько долгих секунд его лицо стало почти беззащитным — без той стальной маски, которую он носил днём, без хищного прищура, без жестокой усмешки. Просто мужчина, уставший от войны, которая длилась слишком долго. Его рука замерла у неё на затылке, и Вера почувствовала, как его дыхание выравнивается, становится глубже, спокойнее.

— Я убью Валерия Борисовича, — сказал он наконец, и голос его был ровным, как сталь, которую куют для клинка. — Не потому, что он виноват перед законом. Мне плевать на закон. А потому, что он посмел тронуть моё. Посмел думать, что моё можно использовать как пешку в чужой игре.

— Твоё — это кто? — спросила Вера, хотя ответ уже знала, но хотела услышать его вслух, чтобы поверить.

— Ты, — сказал Савва, и это слово прозвучало как приговор. — Твой брат, который лежит в той палате и не может говорить. Даже эта твоя Баба Зина с её чабрецом, которая гадает на картах и видит больше, чем положено. Все, кто имеет значение для тебя, теперь под моей защитой. — Он открыл глаза и посмотрел на неё — прямо, не отводя взгляда. — Это не подарок, Вера. Это клетка. Но в этой клетке ты не будешь голодать. Я обещаю.

Вера не ответила. Вместо этого она поцеловала его в плечо — там, где кожа была изрезана старыми шрамами, один из которых, самый глубокий, наверняка достался ему в какой-то подворотне, когда он был ещё пацаном, не знавшим пощады. Потом ниже, на грудь, где чёрной тушью было выведено имя Алисы, и буквы эти, готические, острые, казались сейчас не просто татуировкой, а раной, которая не заживёт никогда.

Савва напрягся — всем телом, каждой мышцей, — и Вера почувствовала, как под её губами его сердце забилось чаще, как воздух в его лёгких замер.

— Не надо, — сказал он, и голос его был хриплым, чужим.

— Почему? — спросила она, но не отстранилась, чувствуя тепло его кожи, ритм пульса, который совпадал с её собственным.

— Потому что Алиса мертва, — ответил он, и это прозвучало как откровение, как признание, которое он не делал никому. — А ты жива. И я не хочу, чтобы ты её заменяла. Не хочу просыпаться ночью и видеть во сне её лицо, а наяву — твоё. Это разорвёт меня на две половинки, и ни одна из них не будет целой.

Вера замерла. Её губы застыли в миллиметре от татуировки, и она чувствовала, как бьётся его сердце под её дыханием — сильное, ровное, но такое уязвимое, что казалось, достаточно одного неосторожного слова, чтобы разбить его вдребезги.

— А кем я тогда буду? — спросила она, и в этом вопросе было всё: её страх, её надежда, её желание быть собой, а не чьей-то тенью.

— Ты будешь Верой, — сказал Савва, и его рука легла на её затылок, не сжимая, а просто лежа, как напоминание о том, что он рядом. — Которая перестала бояться. Которая сама позвонила Дине и сказала то, что хотела. Которая смотрела на врага и не отвела глаз. Которая лежит сейчас в моей постели и не дрожит.

Она поцеловала его всё равно. Не в татуировку, не в шрам, а чуть выше — туда, где под тонкой кожей билось его сердце, ровно и сильно, как бьются сердца у тех, кто ещё не научился любить, но уже готов попробовать.

— Спи, — сказал он, но это прозвучало не как приказ — как просьба, как молитва почти.

— С тобой невозможно спать, — ответила Вера, и в её голосе проскользнула улыбка — первая за долгое время, не горькая, не вымученная, а почти настоящая. — Ты храпишь.

— Я не храплю, — возмутился он, но в его голосе не было злости — только усталое, тёплое удивление, будто он впервые слышал этот разговор, хотя, наверное, слышал его много раз от кого-то другого.

— Храпишь, — настаивала Вера. — Глеб рассказывал. Он сказал, что однажды ночевал в твоей гостиной и слышал, как ты сотрясаешь стены.

Савва усмехнулся — впервые не горько, не зло, не насмешливо, а почти по-человечески, как усмехаются мужчины, когда их застают врасплох, но это приятно.

— Глеб много себе позволяет, — сказал он, и в его голосе не было угрозы — только усталая, почти нежная насмешка. — Надо будет с ним поговорить о границах