Пепел. Каждую ночь на коленях - Ирина Савицкая

тем, что она ожидала, потому что в её представлении склады бывают либо бетонными ангарами на окраине, либо сырыми подвалами с плесенью на стенах, но это был обычный офис в бизнес-центре на третьем этаже, и охранники на входе пропустили их без пропуска, только молча кивнули Савве, как кивают человеку, которого знают и боятся. Внутри — обычный кабинет: стол, стулья, сейф в стене, замаскированный под пожарный шкаф, и никаких намёков на то, что здесь хранится то, ради чего люди убивают и умирают. Но когда Савва открыл сейф, повозившись с кодовым замком полминуты, Вера увидела то, что заставило её сердце пропустить удар: папки, стопки бумаг, флешки на брелоках, старые телефоны в прозрачных пакетах — всё это лежало на полках в идеальном порядке, как в архиве, где каждая бумажка стоит дороже золота.

— Это власть, — сказал Савва, и его голос эхом отразился от бетонных стен кабинета, потому что настоящий хозяин этого места не стал бы делать дорогой ремонт там, куда посторонним вход заказан. — Не деньги, не оружие. Информация. Кто с кем спал, кто кому должен, кто убил, кто родил не от того мужа, кто крышует чёрный нал, кто продаёт оружие в дикие земли. Здесь — души людей. В бумажном виде. И железном.

— И ты даёшь мне это? — спросила Вера, не веря своим глазам, хотя Савва никогда не бросал слов на ветер.

— Я даю тебе ключ, — ответил он и протянул ей маленькую металлическую карточку, похожую на магнитную, какие используют в гостиницах, но чуть тяжелее и с выгравированным номером. — От этого кабинета. Если со мной что-то случится, ты приходишь сюда и делаешь то, что считаешь нужным. Сожжёшь — сожжёшь. Отдашь врагам — отдашь. Продашь — продашь.

— Что с тобой может случиться? — спросила она, и в её голосе прозвучало что-то, чего она не ожидала: страх. Не за себя — за него.

Савва посмотрел на неё долго, тяжело, так, что она почувствовала этот взгляд кожей, даже не глядя в ответ, и сказал:

— Дина. Её отец. Вадик, который спит и видит, как бы занять моё место. Тот, кто заказал Алису и до сих пор гуляет на свободе. — Он помолчал, и в этой тишине было столько невысказанного, что Вера почувствовала, как воздух в кабинете стал гуще, будто кто-то выкачал из него весь кислород. — Я не бессмертный, Вера. Я просто очень живучий. Но живучесть кончается. Когда-нибудь. Может быть, сегодня.

— Тогда не умирай, — сказала она, и эти слова вырвались сами, без её воли, как будто кто-то другой говорил её ртом. — Потому что без тебя я останусь одна. А одной быть я больше не хочу.

Он подошёл к ней, взял её лицо в свои грубые ладони — татуированные пальцы легли на скулы, на подбородок, на виски, — и поцеловал. Нежно, почти неслышно, как целуют иконы в тёмных церквях, куда никто не ходит, потому что там нет священников, только старые бабки с чёткими. Губами провёл по её губам, по щеке, по закрытым векам, и его дыхание было тёплым и горьким — от сигареты, которую он докурил у хосписа, и от чего-то ещё, от чего у Веры защипало в носу, хотя она не собиралась плакать.

— Не буду, — пообещал он, и его голос прозвучал глухо, будто он закапывал это обещание глубоко под землю, чтобы никто не нашёл. — Ещё не время.

Где-то в кармане его куртки завибрировал телефон — коротко, резко, как удар хлыста. Савва взял трубку, не глядя на экран, и слушал молча, и Вера видела, как его лицо меняется: сначала просто напряжённое, потом жёсткое, потом — каменное, без единой эмоции, такое, каким он пришёл в гараж в первую ночь. Он сказал в трубку всего два слова: «Когда? Понял. Ждите», — и положил телефон на стол.

Повернулся к Вере, и в его глазах не было ничего, кроме стали — той самой, из которой делают лезвия для тех, кто не имеет права на ошибку.

— Валерий Борисович только что уехал из города, — сказал он, и его голос был ровным, как асфальт, по которому они ехали сюда. — Направляется в аэропорт. Хочет свалить за границу.

Глеб, не отрывая глаз от дороги, усмехнулся:

— Интересно, почему он не торопится? Знает, что мы идём по следу, а сидит в бизнес-зале, как ни в чём не бывало. Курит сигару, пьёт виски. Даже охраны с собой не взял, только водитель.

— Потому что он не ждёт нас сегодня, — ответил Савва, и его голос был спокоен, почти ленив. — Он уверен, что я буду копаться в документах, искать свидетелей, ходить по судам. Он думает, что я — законопослушный бизнесмен, который боится лишнего шума. А его друзья в прокуратуре и полиции уже предупредили: никаких срочных проверок, никаких ордеров. Он чувствует себя в безопасности. Ему даже в голову не приходит, что я брошу всё и приеду сам.

— Идиот, — бросил Глеб.

— Не идиот, — поправил Савва. — Просто привык, что такие, как он, откупаются. А я не откупаюсь. Я закрываю вопросы.

— И что, он даже не слышал звонка Вадика? — спросила Вера.

— Слышал, — Савва повернулся к ней, и в его глазах блеснула холодная усмешка. — Но Вадик для него — пешка. Он не верит, что я узнаю правду. Или верит, но надеется, что я не посмею тронуть человека с такими связями. Завтра он был бы уже в Турции, а послезавтра — в Лондоне. А там до меня никому нет дела.

— Но мы едем сегодня, — сказала Вера.

— Сегодня, — кивнул Савва. — Поэтому он и не спрятался. Потому что не знает, что время уже вышло.

— Успеем? — спросила Вера, и её собственный голос показался ей чужим — спокойным, холодным, как у человека, который уже принял решение и не собирается его менять.

— Если поедем сейчас, на скорости 180, — ответил Савва, уже закрывая сейф и проверяя, защёлкнулся ли замок. — Ты со мной?

Вера не раздумывала ни секунды, и в этом не было ни подвига, ни жертвенности, только простое, холодное понимание того, что дороги назад нет и что она давно уже сделала свой выбор, просто боялась в этом признаться.

— Всегда, — сказала она.

Они выбежали из кабинета, и Вера, спускаясь по лестнице следом за Саввой, чувствовала, как ключ-карта в её кармане нагревается от тепла её тела, как острый металлический угол впивается в бедро, напоминая о том, что теперь у неё есть не только право смотреть, но и право выбирать. В машине их ждал Глеб, и