Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

– Мама, где у нас ящик с вином? – обратился Вилли к матери.

– А в кладовухе. Принести?

– Я сам, я сам.

И вернулся с бутылкой сухого рейнского вина. Налил в ромки Марины и Екатерины Павловны.

– Мамаша, ваша рюмка. За счастье и мир в этом доме, за здоровье наших милых дам!

Марина пригубила и, улыбнувшись Вилли, выпила всю рюмку.

– Мама, это кисло-сладкий, очень приятный напиток, вроде нашего морса.

Майор посмотрел рюмку на свет, притворно сморщился, выплеснул в рот и подозрительно посмотрел на горшок.

– Вас ист? – указывая глазами на горшки, спросил майор.

– Отведайте, отведайте, узнаете, что, – рассмеялась мать, – не бойтесь, не отравлю. Это наше украинское блюдо – жаркое в горлочках с сочнем. Майор откусил кусочек розового поджаренного сочня, громко хрумкая, сжевал, закатил бараньи глаза под лоб, понюхал парящий и испускающий аромат горшочек.

– О, шмаккгафт!3

И с удивительной быстротой стал опустошать горшочек, вытирая с буграстого лба обильно выступающий пот.

"Боже мой праведный, – думала Екатерина Павловна, помешивая шумовкой кипящие вареники и краем глаза наблюдая в открытую дверь, как ласково улыбается дочь квартиранту, – знал бы Микола, что робится в его хате, видел бы как его жена и дочь угощают немцев варениками и его любимым жарким, как пируют с ними, пьют немецкое вино, а он бедный коченеет где-то, если еще живой; в окопе в снегах Подмосковья, жует ржавый сухарь вывалянный в махорке и запивает талой водицей из растопленного снега. Если бы он ведал все, обозвал бы он жену и дочь самыми грязными словами и проклял бы страшным проклятьем. А если уже постелила ему первая метелица под еловым или березовым стволом холодную постель, то перевернулся бы в бессильной ярости в земле…"

Сердце ее больно сжалось. Она утерла уголком хустки накатившуюся в угол глаза слезу и вышла к гостям с улыбкой на губах и полными глубокими тарелками дымящихся вареников.

– Вот и варенички сварились, кушайте на здоровье.

Поставила тарелки перед квартирантом и гостем, смущенно приняла из рук Вилли рюмку искрящегося золотыми искрами вина и выпила, проглотив солнечный поцелуй вместе с застрявшими в горле солеными слезами.

Глава VIII

– Аллерлиебст! – шумно выдохнул из себя майор, вытирая рушником потный лоб и сияющее довольством лицо и встал из-за стола.

– Данке.4

Он достал из футляра скрипку, отошел в угол комнаты, оглядел всех счастливыми глазами и спросил друга, что же сыграть.

– Иоганнеса Брамса. "Венгерский танец ". Да, Марина?

– Да, пусть сыграет Брамса. Я смогу определить правильно ли играл его сам Брамс нам с вами в моем сне.

В комнате наступила тишина. Марина и Вилли сели на диван, мать застыла в дверях, прижавшись к косяку, горестно склонив голову и подперев ее правой рукой с полотенцем. Смычок прикоснулся к струнам, они тихо вздохнули и полились быстрые стремительные звуки венгерского танца. Марина обмерла. Она давно, еще со школьной скамьи заметила обнаружила в себе, что музыка обвораживает ее, околдовывает, погружает в какой-то новый неведомый ей мир, и так учащенно бьется сердце, и так замирает, тает.

– Этот танец играл нам Иоганнес Брамс? – спросил улыбаясь Вилли.

– Этот, этот, – устремила на него свой обжигающий взгляд Марина, – как все это странно, но во сне была именно эта музыка. Божественная музыка.

– Это музыка земного счастья. Майор Отто фон Ленц – гениальный музыкант. До начала войны, до первого сентября тридцать девятого года он играл первую скрипку в знаменитом венском симфоническом оркестре.

– Разве он не немец?

– Он австриец, уроженец Вены. Брамс, кстати, тоже лучшие свои зрелые годы прожил в Вене.

А мне сначала по его наружности показалось, что он бывший владелец пивного бара или мясной лавки. Нас в школе так учили, что все соратники Гитлера мясники или торговцы пивом, даже и снимка показывали, и все они были похожи на майора.

– Глупости это. Отто – типичный австриец, врожденный музыкант и если бы не война, – он на мгновение запнулся, – Россия, Москва узнали бы Отто в ином качестве, она восхищалась бы его музыкой и рукоплескала ему в лучших концертных залах вашей страны. Впрочем, и я, если бы не воина занимался сейчас научной работой. Я только что окончил Боннский университет и получил степень магистра. Я изучал великую русскую литературу семнадцатого -девятнадцатого веков и продолжал бы ее изучать, я боготворю русскую литературу и вообще литературу славянских народов, в ее изучении столько еще белых пятен. Я работаю сейчас, даже здесь, над докторской диссертацией "Жизнь и творчество великого русского писателя Ивана Алексеевича Бунина". Война перевернула все вверх дном.

– А зачем вы ее начали? Пытливо заглядывая ему в глаза, спросила Марина. – Ведь вы же на нас первыми напали.

– Ее начал не я и не Отто. Ее начали Гитлер и Сталин. Вы, милая моя девочка, многого не знаете. И знай, Марина, что все могло бы выглядеть иначе, чем произошло. Если бы Гитлер не перехитрил Сталина, то сейчас пылали бы не русские села и города, а польские фольварки и прусские хутора и городки, и кто знает, может быть горел бы уже и Берлин. Но Гитлер перехитрил, и мы видим то, что видим. Но Москву нам никогда не взять, не покорить, как не покорил ее и Наполеон, хотя и был в ней. И вообще, если быть до конца искренним перед милой Мариной, то я сейчас, когда наши армии стоят на окраинах Москвы утверждаю, что эту войну Германия проиграет и Гитлера ждет более горькая участь, чем Наполеона. А теперь можете сообщить обо всем, что я только что сказал гестапо в меня сегодня же вздернут на фонарном столбе.

– Ну зачем вы так ядовито путите? – вспыхнула Марина.

– Простите, больше не буду.

– А вы очень любите своего фюрера? – осмелилась спросить Марина и тут же пожалела. на такие темы говорить с ним не надо бы.

– Вы, милая моя, касаетесь тем, на которые у нас говорить не заведено даже с самыми близкими и верными друзьями, – он ласково взял ее кончиками пальцев за подбородок, как берут напалившего ребенка, – но я отвечу вам, вы ведь только что сказали, что не донесете на меня, а Отто не понимает по-русски ни одного слова, а если бы и понимал, то не донес, не тот это человек. Быть фанатически преданным и любить своего верховного правителя – глупо и недостойно честного человека. Это оскорбляет его достоинство. Оба они и наш Гитлер, и ваш Сталин – физические