Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

"О, Боже, що воно за наваждение? И когда це було, и куда все подевалось мысленно спрашивала она себя, – и резвость, и сила и каждодневная беспричинная радость всему: и солнечному теплу на траве, и дождю, и росе, и синим вечерним сумеркам, и коровьему реву на заре, и крикам лягушек в леваде, и пенью соловья, и ползущей по листу любистка божьей коровке. Поблекли, потускнели все краски мира. Тоска гложет сердце и печаль лишает по ночам сна…"

Встала с печи, подошла к окну. Глухая черная ночь висела над землей, только на кирпичном заводе, где робил мастером се Степан, было светло как днем. Четыре прожектора лизали землю огненными языками, прощупывая каждую складку земли, муравей не проползет незамеченным, скрещивались над приплюснутыми к земле сараями. Часто в небе вспыхивали ракеты и медленно плыли к земле, озаряя фиолетовым светом мертвую исхлесотанную дождями степь. Ганна долго смотрела на эту игру света и тьмы и сердце ее млело и вздрагивала, словно чуяло, что там, в тех сараях есть кто-то бесконечно родной и дорогой. Вставал перед глазами ее Коленька и словно просил ее о чем-то умоляющими печальными глазами. Тогда она молилась в темный угол, отвешивала поклоны и лезла снова на печь.

"Ох, хо хонюшки, хоть бы какую весточку прислали. Нет ни от отца, ни от него…"

Но весточки из лагерей военнопленных и с того света не доходили. А стоны скрипки по-прежнему звенели в ушах и под ее печальные вздохи она, дрожа от страха, засыпала тревожным и чутким сном.

Глава IX

Хорол от Москвы далеко. Но и в эту, занесенную ранними снегами, такими ранними, что и столетние старики не помнят такого, степную полтавскую глухомань занесли северо-восточные ветры тлетворный дух смрада и окалины горящей крупповской стали и покрасневших от обильно пролитой крови горящих подмосковных снегов. А там, в пекле яростного свирепого сражения лютые метели длинными колючими языками зализывали, заметали и прятали от людских глах искареженные танки и самоходки армады Гудериана со сбритыми как бритвой и отброшенными прочь башнями с изогнутыми как хобот у слона стволами башенных пушек, с с застывшими в мертвом броске причудливо извитыми гусеницами траков, торчавшими из сугробов и снежных наметов рубчатыми подошвами тяжелых солдатских сапог, скрученными пальцами обледеневших рук, что-то в последний миг хватавших, но не успевших схватить. В обилии торчали из-под снега обмотанные тряпьем головы со стеклянными ледяными глазами, устремленными уже не на восток, не на золотые маковки и купола московских храмов, а на запад, туда, где была далекая тирольская деревенька с кирхой на взлобочке, или тюрингский городок с красными черепичными крышами, или меппенские болота с редкими березками, озеринками, вольно гуляющими по простору ветрами и редкими островками хуторов. А больше смотрели мертвые глаза в серое мутное небо, словно вопрошали у всевышнего, почему он покинул их в тяжелую годину, ведь им внушили, что они пли выполнять его волю, ведь у них даже на пряжках поясных ремней начертано: "С нами Бог".

Сотни тысяч немецких солдат и офицеров отпевали в эти дни белые подмосковные метели и хоронили, укладывали в ледяные постели без молитвы и покаяния далеко от Тироля, Вестфалии, рейнских равнин и живописных Альп в чужую неласковую землю.

В Хорольском лагере стояла гнетущая тишина, изредка нарушаемая отправкой куда-то больших партий военнопленных и прибытием новых немногочисленных. Жизнь шагала рядом со смертью. Бурты на западной стороне за колючей проволокой уже далеко шагнули в степь. С наступлением сильных холодов комендант приказал в каждом сарае поставить по две чугунных печки, которые топили по вечерам, но тепла все равно не было, все его мгновенно выдувала в щели и погреться можно было только сидя у самой печки. Борода был мрачен и зол. Полицаи стали лютовать заметно меньше. В дневной рацион питания, который все время состоял из одного черпака баланды, сваренной из турнепса, стали изредка добавлять зеленые капустные листья и кочерыжки, оставшиеся после засолки капусты. Хлеба по-прежнему не давали ни грамма.

В тот холодный день, когда через пять минут после поверки вытоптанную множеством ног площадь плаца сразу же зализала змеевидно ползущая по земле позёмка Николаю Радченко удалось втесаться в команду, отправляемую на работу в городе. Он выпросил у друга ботинки с обмотками и впервые вышел за вотора лагеря. Шли по трое в ряду. Конвоировали два пожилых немца с винтовками. Вырваться в город было давнишней мечтой Николая может быть встретится на пути кто-то знакомый, ведь его в городе знали все, скажет матери и Марине, может похлопочут, вырвут его из этого ада, где смерть неминуема. Ходили и ходят по лагерю слухи, что местных, то есть украинцев, если за ними придут родные отпускают домой. Эта мысль вырваться из лагеря не давала Николаю покоя. И вот выпал случай попасть в город и может быть… А еще он думал о том, что если пофартит – то и харчишек может быть сердобольная тетка сунет, хлебушка, картошки, а то и шмат сала. Люди в Хороле, он знал это, живут добрые, жалостливые. Обещание добыть харчишек помогло и ботинки выпросить у скупого и прижимистого земляка Толи Полищука из Глухова.

Но улицы занесенного снегом городка были пусты, ни одного встречного, ни живой души, словно он весь вымер. Только жиденькие белесые дымки тянулись лениво из дымарей хат да один раз дорогу перебежала тощая рыжая собачонка с подкатым хвостом.

Вели, это Николай сразу понял, на железнодорожную станцию, где сипло гудел один единственный маневровый паровозик, перевозя с одного пути на другой пустые обшарпанные вагоны. И станция, обычно оживленная, кишащая праздным людом, тоже, казалось, вымерла. Старшим команды унтер назначил знакомого Николаю сибиряка артиллериста, рослого плечистого парня с длинными руками, недавно поступившего в лагерь. Звали парня непонятно и смешно – Феофилакт. Филя – не Филя, Филат – не Филат, а Феофилакт, какое-то допотопное кержацкое имя, что было поводом для постоянных беззлобных насмешек. Феофилакт не обижался. Он был добр ко всем, всегда молчалив и задумчив, на губах его часто застывала странная улыбка не то равнодушного презрения ко всем, не то умиления всеми, и серые глаза были всегда печальными. Но фамилия у него была чисто сибирская, таежная и внушительная, как и его большие и тяжелые как гири кулаки – Росомахин. Сейчас, как старший по команде он шел в последней тройке, угромо глядя себе под