Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

которую он даже не поцеловал ни разу, так он любил ее и так робел перед нею. Так с этим видением он не заметил, как уснул. Ночью он несколько раз просыпался от холода, поворачивался на другой бок, сильнее сжимал как пружину свое длинное тело, протяжно зевал и вновь засыпал.

Окончательно проснулся как чуткий таежный зверь от невнятного шороха. Шорох перешел в тяжелые шаги, замершие у дверей его каморки. Проскрежетал запор, дверь отворилась и в ее проеме вырос вчерашний немец, приведший его сюда.

– Рус, ком!

Феофилакт поднялся, по привычке отряхнулся, пошел за конвоиром и опять предстал перед комендантом, по красному лицу которого было видно, что он уже успел приложиться к заветной бутылочке русской водки. В сторонке как старый зист на страженье стоял, вытянувшись в струнку холеный и сильно наодеколоненный переводчик.

– Как спал, Иван? – усмехаясь, спросил полковник.

– Хорошо спал. Крепко. Как на тещиной перине.

– А теща уже есть?

– Пока не нажил.

– Откуда же знаешь, какие у тещи перины?

– Так, по наслышке. Присказка есть у нас такая.

– Не холодно было?

– К холоду мы народ привычный. И не один десяток раз в тайге в снегу ночевал.

– Да? В снегу? Как же это возможно?

– Застигнет на охоте ночь в тайге, до деревни далеко, вот и ночуешь. -Ты охотник?

– Зимой промышлял белку. А как же, в тайге и не охотник?

– Метко стреляешь?

– Белку, бил только в глаз, чтобы шкурку не испортить.

– Да, стрелок. А как же спал в снегу?

– А просто, обыкновенно. Разведу большой костер, сушняка и бурелома в тайге много, накалю землю, вскипячу чайку, нагрею брюхо, костер разгребу по сторонам, постелю на чистом месте постель из пихтовых и еловых веток, лягу, полушубком али дохой накроюсь и сплю как на печке, ак бока печет.

– Интересно, интересно. А что, Иван, у тебя будут ко мне какие-нибудь просьбы?

Феофилакт оживился, по губам скользнула тень улыбки.

– Есть просьба, господин комендант. Пить хочу как перед смертью, вчерась не попил.

– И это все твои просьбы?

– А все. Ково еще надо.

Полковник нахмурился и обращаясь к переводчику, приказал.

– Пусть Франс немедленно принесет два бутерброда с ветчиной и чашку кофе.

Через минуту перед Феофилактом на углу стола стоял поднос с бутербродами и кофе. Он поморщился.

– Водички бы холодной стакан.

Рядом с чашкой кофе и бутербродами мгновенно появилась кружка с водой. Феофилакт жадно выпил ее.

Полковник отвернулся к окну и не глядя на переводчика и Феофилакта, сказал, затягиваясь сигаретой.

– Скажи Ивану, что можно было сказать короче, без слова "как" – пить хочу перед смертью.

И резко отвернувшись от окна, остановил взгляд на Феофилакте, который, выслушав переводчика, чуть заметно вздрогнул и побледнел.

– Вы чо, убивать меня собрались?

Полковник не ответил, а лишь кивнул головой и допил водку. Длилось недолгое молчание.

– Воля ваша, – твердо сказал Феофилакт, – только неповинен я ни в чем. Большой неискупимый грех берете вы на свою душу. Иегова ире. Господь усмотрит.

И опустил в землю глаза.

– Как, как ты сказал?

– Иегова ире. Господь усмотрит. Все умрем. все перед Всевышним ответ держать станем. А смерть – что? Миг один. А там – вечность. Не зря же Сирах сказал: все, что приключается тебе, принимай охотно, и готов. Я принимаю все охотно. и не дрогну.

– Не торопи, Иван. Ты что верующий в Бога? Библию цитируешь напамять.

– А как же, верю. Без Бога не до порога, как у нас говорят.

– Может быть приказать послать машину за священником? Он исповедует и благословит в путь дальний.

– Не надо. Я попов не признаю.

– Как же так? Веруешь в Бога, а священников не признаешь?

– У нас иная вера.

– Какая же иная?

– Древлеотеческая, старообрядческая. Церковь и попов мы не признаем.

– А Библию?

– Это – святая книга. По Евангелию и верим.

– Ты, Иван, покушай, покушай. Легче будет на сытый желудок.

– Благодарствую. Это теперь без надобности. А кофеем вашим я и рта поганить не стану, бесовское это питье. Ну айдате тогда убивайте, чо его телиться. Перед смертью не надышишься. Так у нас старые люди говорят.

– Да погоди ты, Иван, погоди, қуда нам торопиться?

– А чо годить…

Полковник приказал сфотографировать казнь в разных ракурсах, долго смотрел на каменное лицо Ивана, сказал чуть слышно.

– У меня, Иван, инструкция, которую я не могу нарушить. Понимаешь – инструкция. И я не могу, не имею права поступить иначе. Ты уж меня прости.

– Я чо, я и простить могу. Простит ли Всевышний…

Полковник выпил еще стакан водки и рявкнул:

– Вэг! Раус!7

Весь лагерь был выстроен четырёхугольником вокруг столетнего осокоря, на нижнем толстом суку которого болталась толстая веревка с петлей и под ней стоял толстый чурбан. Феофилакт в сопровождении двух солдат прошел под петлю, сам поднялся на чурбан, сам пригнулся и дал суетливому унтеру с дергающейся головой накинуть на шею петлю и выпрямился высокий, окаменевший, устремил взгляд в небо, из которого начал сеяться мелкий снежок и так не изменил своей позы до конца.

На восточной части неба прояснило и в разрывах белесых туч ярко светило солнце, сверкая на изломах и метенных за ночь сугробов яркими бриллиантовыми блестками.

Помощник коменданта, переводчик, Борода и исполняющий роль палача унтер столпились в пяти метрах от осокоря. Гауптманн, помощник коменданта поднес к пенсне бумажку, заглянул в нее и громким хриплым голосом прокричал словно пролаял несколько длинных фраз. Переводчик тоже громко перевел:

– Вчера на железнодорожной станции во время выгрузки из вагона угля совершили дерзкий побег двое русских, способствовал их побегу старший по команде русский, который согласно законам рейха сейчас будет повешен. И так будет с каждым кто будет совершать убегать из лагеря или будет способствовать убегать.

И закончив, вопросительно посмотрел на помощника коменданта. Тот опять обрушил на стоявших на плацу водопад коротких фраз, отсекая одну от другой взмахом руки. Переводчик переводил.

– Всякий, кто что-либо слышал о готовящемся побеге и не сообщил об этом начальству лагеря будет повешен. Всякий, кто окажет какое-либо содействие

совершению побега будет подвергнут смертной казни. Будет повешен.

– Не запугаете! – крикнул кто-то.

– Вас ист? – нахмурился гауптман.

– Кто это сказал? – озирая колонны, прокричал побагровевший Борода. Полицейские бросились к колоннам, стоявшим по стойке смирно, высоко вздернув подбородки. Попробуй узнай среди этих сотен тысяч кто открывал рот и кричал, губы у всех были стиснуты. несколько минут длилось молчание. И как только полицаи повернулись лицом к осокорю и спиной к колоннам звонкий голос опять прокричал:

– Скоро мы вас будем вешать!