Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

А маленькое зимнее солнце садилось, медленно погружаясь в дымчатую наволоку. Мороз слабел. Стаи галок и ворон с криком кружились над колокольней. Короткий день угасал. Крупными пушистыми хлопьями пошел обильный снег, покрывая землю пуховой шалью. Подул порывистый ветер, а еще через несколько минут вокруг завихрило, закружило, завыло. Начиналась веселая степная метелица. Костер засыпало снегом, он начал дымиться, шипеть и угасать. Угасали и силы у голодных ребят, все еле-еле держались на ногах.

Но вот Феофилакт выкинул последнюю лопату, бросил ее в машину и выпрыгнул из вагона.

– Уф! Все, ребята, баста!

Груженая выше бортов машина, натужно урча и постреливая выхлопной трубой, ушла. Немцы поднялись от костра, построили команду и захлопали глазами. В последней тройке был всего один старой команды Феофилакт. Пересчитали еще один раз – тринадцать человек.

– Доннер веттер! Доннер веттер! Во ист нох цвай манн?5

Ребята переглянулись, пожали плечами.

– Я хрен их знает.

– Я, я, хрен. Во ист хрен?

Заглянули в вагон – пусто. Солдат, клацнув затвором винтовки, трусцой оббежал вокруг пакгауза. Нигде ни души. Осмотрел двери склада. Крепкие. И на дверях висят пудовые замки. А метель разгуливалась. Завьюжило, закружило и засвистело так, что в пяти шагах человека не видно. Насмерть перепуганные конвоиры погнали команду чуть не бегом.

В лагере плеснули всем по черпаку холодной баланды и загнали в сарай.

– Ну, где же харчишки? – спросил Николая Толя Полищук, – раздобыл?

– Какие там к черту харчишки. Уголь в тупике разгружали, ни одной живой души и в глаза не видел. Теща покормит.

– Снимай ботинки!.

Глава X

Немцы – народ богобоязненный, законопослушный, трудолюбивый, честолюбивый, любящий во всяком деле порядок. Обладают глубокомыслием и философическим складом ума. Это всем известно. Но этот народ обладает еще одной очень странной особенностью своего национального характера – совмещать в своей душе, в своем сердце нежную чувствительность и сентиментальность с жестокостью. Палач Бухенвальда Ильза Кох, жена первого коменданта концлагеря Карла Коха по рассказам людей, хорошо знавших ее была, очень набожной католичкой, но это не мешало ей совершать самые дикие садистские преступления против человека, не мешало собирать коллекцию из перчаток и дамских ридикюлей, сделанных из кожи заключенных и часто щеголять этими "драгоценностями". Как совмещала она веру в Бога со служением дьяволу – остается загадкой. Ее преступления в Бухенвальде были настолько чудовищными, что она, разоблаченная и преданная суду, не дождалась его, а порвав на лоскуты свое нательное белье, скрутила веревку и повесилась в камере.

Комендант Хорольского лагеря полковник Курт Шольц, узнав о побеге двух военнопленных из веренного ему лагеря сначала очень удивился; как можно по дороге на станцию и обратно потерять двух больших парней, это по его выражению все равно, что потерять по дороге свои яйца. Сначала он смеялся, хохотал, потом вдруг сделал строгое, даже свирепое лицо, вызвал к себе конвоиров, посиневших, трясущихся, жалких, налил им для согревания тела и успокоения души по полстакана русской водки и подробно расспросил, как все это случилось. Пришедшие в себя старики подробно описали ему весь минувший день, но на вопрос, как же смогли убежать два русских дьявола ответили одинаково:

– Их вайс нихт.6

И отпустив с богом старичков, комендант приказал позвать к нему переводчика и доставить старшего по команде русского.

Полковник за все время своего комендантства ни разу не видел ни одного русского военнопленного, эту роль выполняли младшие по чину офицеры, фельдфебель и унтер. Он же изо дня в день уже три месяца бил занят тем, что с утра опохмелялся, слушал своего любимого Брамса, а захмелев, ставил на проигрыватель "Розе мунде", "Донью Клару" и бравурные опереточные мотивчики и к вечеру бывал обычно мертвецки пьян.

Вот и сегодня он был в добром подпитии, но говорил здраво и внятно и на ногах держался твердо, как и положено немецкому полковнику. Когда к нему ввели высокого и плечистого русского парня, с длинными руками и ногами, грубым скуластым лицом и твердым от рытым взглядом полковник смерил мутным взглядом его с головы до ног.

– Как зовут?

– Феофилакт.

– Имя какое-то мудреное у тебя, язык сломаешь.

– Каким нарекли, – спокойно ответил парень.

– Я попроще буду звать тебя. Иваном.

– Воля ваша.

– А скажи, Иван, как это ты, старший по команде смог допустить, чтобы из твоей бригады сбежало два человека?

– Я робил за пятерых. Мне некогда было по сторонам шарами вертеть, – ответил Феофилакт, глядя прямо в глаза полковника, для того охранники были приставлены.

Переводчик стал переводить, но споткнулся и переспросил.

– Как это понимать – шарами вертеть?

– Ну, по сторонам смотреть.

– Так, – выслушав переводчика, сказал комендант, – некогда было по сторонам смотреть, – а ты знал, что следить входило в твои обязанности?

Феофилакт пожал плечами словно стряхнул с них тяжелую ношу.

– Откуда мне было знать это, никто не надоумил. У нас в артели, ежели ты старшой, то ты начальство, а не пастух.

– Ладно, ладно про пастуха. Кем в Красной армии был?

– Кем же в армии наш брат мужик бывает – солдатом.

– Понятно, что солдатом, а не генералом, а в каком роду войск служил?

– В артиллерии. Наводчиком был на гаубице.

– Так, так. Точно наводил?

– А бог её зна, рази видно, где оно бабахнуло.

– В плену давно?

– Нет. Кабы давно, то бы подох уже.

Полковник усмехнулся.

– Говорить подох бы уже, этакой-то большой.

– Кобыла еще поболе меня, а подохла.

– Отчего же она подохла?

– Знамо отчего. Цыган приучал ее к голоду, жрать не давал, думал, что привыкнет, а она взяла и копыта откинула.

Полковник от души хохотал.

– А ты, Иван, с юморком. Не привыкла, значит, кобыла?

– Не могла привыкнуть.

– Где ж в плен попал?

– Под Ржевом. Ранен был в голову.

– Кури, – полковник протянул пачку сигарет.

– Не курю.

– Водки выпьешь?

– Не употребляю зелье это.

Совсем?

– Совсем. В рот отродясь не брал эту пакость.

– А сколько тебе отродясь?

– Двадцать первый на Алексея теплого пошел.

– Откуда родом?

– Из Сибири. Из таежной деревни Слюдянки. Только не путайте со станцией Слюдянкой, станция на железке, а наша глубоко в тайге.

– Да, видно, что ты не со станции, а из тайги, на медведя похож.

– Какой есть.

– Так, так. Есть хочешь?

Феофилакт неопределенно пожал плечами.

– Хочу конечно. не помню, когда хлебушко ел. Одна баланда.

– Как? Баланда? Это что такое?

– Суп арестантский так у нас зовется.

– На, поешь хлебушка, – и протянул толстый бутерброд с ветчиной.

От запаха ветчины у Феофилакта закружилась голова и из глаз полетели золотые