Останься в моей памяти - Лия Султан

Он молчит, глядя на скомканное одеяло и тяжело дыша. Возможно, в этот момент он пытается примерить на себя образ отца чужого, незнакомого мальчика или отчаянно цепляется за призрак нашей семьи, потому что это единственное, что осталось у него в памяти.

— Я не прошу тебя забыть нас, — говорю я мягче, но не теплее. Просто констатирую. — Я прошу тебя отпустить. Чтобы мы все могли жить дальше. Чтобы ты смог жить дальше. Это и есть моё условие. Примешь его — я останусь и расскажу. Нет — я развернусь и уйду. И это будет наш последний разговор.

Тишина длится недолго. Хасан поднимает на меня глаза и хрипло говорит:

— Хорошо. Говори. Я принимаю твои условия.

Глава 9

— Расскажи, как всё было на самом деле? — просит охрипшим голосом и смотрит в глаза. Я сижу рядом на стуле, положив руки на колени. Больше я не совершу ошибку, не подойду к нему и не проявлю ненужную ласку.

— Ну как всё было? — горько усмехаюсь, потому что возвращаться в болезненные воспоминания не хотелось, но это единственный выход заставить Хасана жить дальше в новых реалиях. — Однажды мы с тобой перестали слушать, слышать и понимать друг друга. Девочки подросли, Алиюше было почти десять, и всё, о чём она думала, — это её танцы.

— Она до сих пор танцует?

— Нет, — мотаю головой. — Она бросила вскоре после твоего ухода.

Хасан поджимает губы, вновь чувствуя себя виноватым, а я продолжаю:

— Мы с тобой отдалились не сразу. Это я потом уже анализировала. Всё начиналось с каких-то мелочей. Сначала тихо, потом всё громче и острее. У тебя появилось сложное, громкое дело. На кону были большие деньги и репутация. Я с головой ушла в работу, потому что у нас запустился новый масштабный проект и начались частые командировки в столицу. Это было ближе к концу восемнадцатого года. В какой-то момент я вдруг поняла, что в разлуке мы перестали разговаривать по телефону перед сном, как раньше. Ты помнишь, когда ты улетал в командировки, ты всегда звонил по вечерам?

— Пожелать тебе и девочкам спокойной ночи, — кивает он. — Они разбегались по комнатам, и мы…

— И мы говорили ещё час или два, пока глаза не слипались. И не только говорили…

Чёрт, это воспоминание лишнее. У меня просто вырвалось, а он внезапно вспоминает, заставляя покраснеть. Мы шептали друг другу всякие глупости, но вспоминать о них сейчас не стыдно, а больно.

— Так вот, пару раз позвонила я, а следующим вечером ты не позвонил. И потом тоже. Когда я вернулась домой и спросила тебя об этом, ты списал всё на работу, и я тебя поняла. Дома мы тоже стали меньше разговаривать и чаще раздражаться друг на друга. Меня, честно, стало бесить, что все проблемы по дому ты начал откладывать или просто о них забывать. Я сама вызывала мастеров, когда что-то ломалось, или когда полетел бойлер, например. Ты ругался, что я слишком нетерпеливая и бегу впереди паровоза. Мол, ты сказал «решу», значит, решишь. Только ты не решал, и я бесилась от этого ещё больше.

— Нас «съел» быт? Спустя двадцать лет? — задаёт резонный вопрос, ведь он не съел нас даже тогда, когда мы жили в пятиэтажной хрущёвке, когда поженились. Мы снимали однушку с кухней в шесть квадратов и были счастливы.

— Чёрт его знает, — хмыкаю. — Просто мелкие обиды нарастали, мы оба их проглатывали. Мы настолько срослись, сплелись друг с другом, что думали: всё само как-то рассосётся. Но нет. Этот снежный ком становился только больше, и потом, анализируя, я поняла, что мы перестали разговаривать, как раньше. Нам стало проще молчать. Вечером ты уходил в кабинет и продолжал работать над делом. Я смотрела с девочками сериал. А ночью…

Остановившись, поднимаю на него глаза.

— Что ночью? — заостряет на этом внимание.

— Ночью мы перестали, — прочищаю горло, — нет, не совсем перестали, но делали это редко, без той страсти, что была у нас раньше. Ласки стали… обычными, привычными. Мы как будто занимались любовью по методичке. А когда ругались, то ты уходил спать в зал. А ругаться мы стали часто.

— У нас же был уговор, что мы спим в одной кровати, даже когда ругаемся? — не понимает он.

— Был… да сплыл, — развожу руками. За показным равнодушием скрывается ранимая душа, которой вновь приходится вспоминать те маленькие трагедии, которые вылились в большую катастрофу. — Я же говорю, всё происходило медленно, постепенно. Я думала, у нас есть время всё наладить, хотела предложить тебе семейную терапию, но ты меня опередил.

Хасан приподнимает брови, не понимая, о чём я. Тем временем мы дошли до самого главного.

— Ты ушёл, — объясняю я, и его взгляд мгновенно темнеет. — Просто пришёл однажды домой и сказал, что у тебя другая. Ты с ней был к тому моменту уже какое-то время. И странно, что я не замечала. Но, наверное, ты просто хорошо заметал следы.

— Когда это случилось? — сдавленно спросил он.

— В июне 2019. Перед выпускным Руфины. Ты сказал, что любишь её, а меня уже нет. В один день ты просто собрал чемодан и ушёл к Сауле.

— А ты?

— А это уже личное. Об этом я говорить не хочу.

Но он понимает. Сейчас он прекрасно понимает, что сделал мне очень больно. Да и тогда тоже, скорее всего, понимал. Не бесчувственная же скотина. Но он просто решил закрыть на всё глаза. У него началась вторая молодость с женщиной, моложе меня на двенадцать лет. Классическая измена.

— Алиюша обиделась на меня тогда, — говорит он, уже смотря не на меня, а в пустоту. — Что я сделал тогда? За что она ненавидит меня?

Это труднее всего объяснить, потому что я знаю только то, что видела и вижу. Я не могу залезть к ней в душу или прочитать мысли. Алия действительно не похожа на Медину и Руфину, с которыми было проще даже в подростковый период. Наша младшая дочь — необычная девочка с бунтарским характером и добрым сердцем. Просто это сердце тоже заштопано так рано.

— Вы общались первое время, хотя она и была очень обижена. Она… — поджимаю губы, подбирая слова, — как бы тебе объяснить? Она тонко чувствует. Ты этого тоже не помнишь, но Алия начала рисовать. Сюжеты у неё, конечно, специфические, — усмехаюсь, вспоминая её мрачные рисунки карандашом, — но она бесспорно талантлива. После развода мы определили время, когда ты сможешь её навещать или забирать.

— Я стал