Рябиновая кровь - Марина Адлер

Водяной тихо застонал и прижал руку к груди. Губы его побледнели.

— Яромир! — бросилась к любимому, подхватывая его шатающуюся фигуру. Он все еще стоял, но весьма шатко. Я уложила руку на его грудь и обомлела. Сердце болотного хозяина вновь замерло. — Что же я наделала?!

— Прости, Ягодка. Не сказал тебе важного, но только потому, что не мог.

Я всмотрелась в лицо парня и вдруг заметила, как его образ тускнеет, делается полупрозрачным.

— Ты освободила меня, Ягда, но…

— Яромир! Яромир! Не смей!

Стала хвататься за него, не позволяя ускользнуть ему из мира живых. Уже сто раз пожалела, что загадала то желание, но поделать ничего не могла. Он растворялся в воздухе с каждым мгновением все больше, сияя заревом своего же колдовства, которое объяло свечением не только высокую фигуру парня, но и покрыло вновь землю колдовскими узорами.

По глаза защипало, когда держать его стало совсем легко. Отныне я стала стараться вцепиться в него покрепче, чтобы удержать. Не отпустить.

— Ягодка моя, любимая. Посмотри-ка сюда. — Обнял парень обеими руками мое лицо и всмотрелся в глаза.

— Ты знал! Знал, что так будет?! — почти сумела разозлиться на любимого, а после поняла, что не могу тратить драгоценное время на распри.

— Да, знал, что со мной станет, — стал он гладить меня по волосам. Любовался с такой жадностью, что заболело сердце. — Но ты не печалься, этого ждал слишком долго.

Он прощался…

— Я люблю тебя, Яромир. Тебе вручила свое сердце. Не оставляй меня… Не оставляй! Как же это… несправедливо… Не смей!

Слезы беспрерывными потоками катились по щекам. Парень пытался их стереть с моего лица, не понимая, как может утешить. Как ему помочь мне. Все было тщетно. Его касания стали походить на ветерок, оглаживая кожу практически невесомо.

По щекам Яромира тоже покатились слезы. Бирюзовые, чистые. Как его глаза.

— Прости, Ягодка. Сможешь ли простить? Сможешь? — вперился он в меня испытующе, отныне сам стараясь зацепиться, удержаться. Но не мог. Продолжал таять словно снег по весне. — Я так тебя люблю. Не держи зла на меня. Только об этом прошу.

Я не понимала, что хочет донести до меня Яромир. Почти не слышала, что он говорит. Вскоре слова водяного и вовсе стали доносится до меня едва различимым эхом.

Миг, которого боялась в этот момент больше всего на свете, случился слишком быстро. Руки сомкнулись одна на другой, а образ парня вспыхнул и погас, растворяясь в воздухе салатовыми искрами.

Стон боли разлетелся по лесу. Я упала на колени и стала рыдать так, как никогда не плакала ни по чем. Стенания начали разрывать грудь, и прекратились лишь когда там стало пусто. Боль настигала волнами, и каждая из них была только пуще прежней, потопляя в отчаянье всю мою суть.

И тогда я побрела. Не ведала куда, зачем. Да это и не было важно. Просто шла и шла, и шла… так и продолжая обнимать себя руками, словно хоть так смогу сохранить частичку того, которого так сильно полюбила. Но его больше не было. Нигде.

Он исчез, как и появился, оставляя после себя лишь кромешную печаль и боль.

— Ягда? — вдруг раздался скрипучий голос за спиной, но я даже не обернулась.

Тогда мои ноги почти ласково стали оплетать растения. Я споткнулась и упала. На ветвь близстоящего дерева, размашисто двигая крыльями уселась сова. Гуля ухнула пару раз, с интересом наблюдая, за тем, как сокрушена, а после пересела на землю прямо передо мной. Стала с тревогой махать крыльями, шуметь, глядя на кого-то за моей спиной. Это был Лешик, точно знала, но обернуться сил не нашла. Для объяснений тоже не отыскала слов.

Старичок и не стал выпытывать ответы. Просто подошел и крепко обнял. Стал укачивать в теплых объятиях, словно родную дочь. А после стал принимать истинный облик, укрывая древесным сухим телом от дождя, которого уже долгое время не замечала. Как и не замечала, что промокла уж до нитки.

Лешик поднял меня и понес, баюкая слух неизвестными мне лесными рассказами, что напоминали звуки древесного перешептывания, а гуля все кружила возле нас, встревоженно распахнув круглые желтые глаза. Мир вокруг то качался, то мерк во тьме, но вскоре я подняла веки и заметила, что Лешик вынес меня на знакомую тропу. Вдалеке послышался лай собак, заставляя вздрогнуть всем телом, вспомнить о былом.

— Зачем ты принес меня сюда? — хрипло выдавила, удивляясь тому, как сел голос.

— А затем, что ищут тебя. Разве не желаешь проверить, подействовало ли волшебство алого цветка на князя яровского?

Я встрепенулась, ведь поняла, что совсем позабыла от горя обо всем на свете. Боль утраты, казалось, выпотрошила душу из тела. Но мысль о князе, о том, что он жив, что избавился от хвори, подарила проблеск надежды. Леший бережно поставил меня на землю, скрипя древесным могучим телом и склоняясь ниже. Придержал, когда покачнулась и пригладил волосы ветками-руками.

— Иди вперед по тропе, Ягда, да не отчаивайся. Ждет тебя не только плохая новость сегодня, но и хорошим день порадует. Грусть и чернота останутся, горе и слезы не пройдут. Но если найдешь в себе силы принять истину, то обретешь счастье.

С этими словами Лешик подтолкнул вперед. А я побрела, крики мужчин, да лай собак слышались все ближе с каждым шагом. Впереди показался проблеск арки леса, что завершался выходом к дороге.

— Отыскал! Я отыскал ее! — крикнул так громко вышедший навстречу воин, что в ушах зазвенело.

Все остальные тоже поспешили ко мне и вскоре я разобрала вдалеке образ Волибора. Юноша подскочил ко мне, выходя прямо из зарослей леса и схватил за плечи, с тоской рассматривая лицо. Сквозь дымку переживаний лишь поняла одно, отмечая перемены в образе юноши: он перестал походить на тяжело больного. На бледной коже расцвел румянец. Глаза стали блестеть, храня живость юного огня и потопляя его в чистой серости глубин больших глаз.

— Нашел… — облегченно выдохнул он и так крепко обнял, что стало тяжко вдохнуть. После быстро отстранился и сбросив со своих плеч темный плащ, укутал в нем меня. — Князь ждет тебя, Ягда. Уж извелся весь, так переживает.

— Как он? Получилось ли избавить его от мучений?

Волибор впервые так широко и тепло улыбнулся, обнажая ряд ровных зубов.

— Ты все сделала верно, княгиня моя. Еще тяжко колдуну, но вскоре уж совсем оправится. Исцелила ты его. Избавила от черноты, что годами разъедала его тело и душу. В сердце возродила любовь, испепеляя вековую ненависть.

— Тогда идем, —