Рябиновая кровь - Марина Адлер

Волибор воодушевленно приобнял, помогая идти ровно. Вскоре мы были у кромки леса, где у дерева ожидала нас Пестрянка и другие лошади дружинников. Собаки кружили вокруг, но больше не лаяли. Эти псы даже не напоминали своим видом черную свору, что когда-то гнала меня в смерть. Мы расселись по коням и вскоре уже были в пути. До Мирна доехали тоже быстро. Город был охвачен торжеством. Люди танцевали, пели. Музыка лилась из каждого закоулка. Все глядели на меня и улыбались. Яровчане праздновали выздоровление своего князя громко. Это окончательно развеяло мои опасения. Я с трепетом подстегнула лошадь мчаться быстрее, а Волибор поспешил за мной.

Княжеский двор, руки парнишек-конюхов, перехвативших из моих рук поводья, ступени княжеского дворца. Все это замелькало быстрыми картинками передо мной, пока бежала к нему.

— Он в тронном, Ягда, — поправил Волибор, что быстрым шагом следовал по пятам и заметил, что мчусь в сторону покоев колдуна. После подошел и снял с моих плеч свой плащ. — Иди, — одобрительно качнул юноша головой на дверь, что располагалась в другом конце темного коридора и вела как раз в нужный зал. — Он ждет тебя. Весь извелся. Едва уговорил не ехать искать тебя лично. Слишком слаб был.

Я ринулась к проходу и без раздумий толкнула деревянную резную дверь, отворяя ее и входя в просторный тронный зал. Колдун стоял ко мне спиной, все в том же темном одеянии с серебряной вышивкой, но отныне его голову не покрывал капюшон. Сердце часто застучало в груди от волнения при виде серебристых светлых волос, которые касались его плеч и спускались длиной почти до лопаток. Я много раз пыталась представить князя, его внешность, но этого никак не получалось сделать. Образ его утопал в глубинах серебристо-льдистых глаз всякий раз, как я его рисовала у себя в голове. А теперь осознала, что вскоре увижу лицо проклятого государя, которого так боялись везде.

Князь обернулся, ударив посохом о деревянный пол, а я, заметив все ту же металлическую маску на его лице, порывисто выдохнула, не понимая, желаю ли до нещадности увидеть его лицо. Или же не посмею взглянуть на здоровое отныне лицо колдуна без внутреннего укора. Именно из-за него я потеряла свою любовь. Освободила болотного духа от силков Чернобога. Дала душе Яромира покой и отпустила в мир, где душа давно умершего парня наверняка нашла свой покой.

Колдун, заметив на моем лице гримасу страдания, вдруг сделал порывистый шаг навстречу. Во всей его сильной фигуре угадывалось сильнейшее волнение и страх за меня. Но он не посмел приблизиться. Не посмел сжать в объятиях. А я задала единственный вопрос, который терзал меня, как только увидела мужчину и его блестящие от слез глаза сквозь прорези маски:

— Скажи правду, князь, ты знал, что будет так? Знал, что Яромир исчезнет навсегда?

— Знал, — надсадно выдохнул колдун без промедления, а камень в его посохе засиял ярче. — Но это и было частью его освобождения. Он желал этого, Ягда.

Я зажмурилась и стала мотать головой.

— Не желаю слышать больше ничего! — Открыла глаза и поняла, что колдун подошел еще ближе. Отшатнулась, делая шаг назад. Руки князя сжали посох до скрипа. — Вы должны были меня предупредить! — крикнула, но тот крик вырвался из горла словно вопль раненого животного.

— Выслушай меня, Ягда. Позволь все объяснить. — Князь все же подошел, поставил свой посох у двери, о которую я уж опиралась спиной и взял мои руки в свои. — Дай открыться тебе, смело рассказывая о том, что привело нас сюда. А после, если пожелаешь, я отпущу тебя домой, хоть и люблю всем сердцем.

Не отвечая и глядя на мужчину широко раскрытыми глазами, поняла, что действительно желаю знать правду, какова бы она ни была. Но прежде… я потянулась к его маске, чтобы снять опостылевший металл и говорить с ним действительно открыто. Колдун прикрыл веки и согласно качнул головой, сам позволяя это сделать. Ослабил серебряные колдовские путы, которые и удерживали на его лице металл.

Линия точеного подбородка, затем чувственных губ, крупный прямой нос… Мои руки дрогнули и уронили маску на пол, а ноги подогнулись. Я прижала руки ко рту, а глаза вновь обожгли подступающие слезы. Передо мной стоял красивый молодой мужчина, лицо которого еще отчасти опаляли едва красные следы уже исчезающего недуга. Прямо на моих глазах кожа колдуна становилась все ровнее. Но все это казалось ничтожным в сравнении с тем, кого именно распознала в этих чертах.

Колдун открыл глаза и в них плескалась яростная тревога. А когда он увидел то, с каким ужасом на него гляжу, то порывисто схватил за плечи, словно остерегаясь, что сейчас же сбегу. Но я не бежала. Лишь продолжила внимательно его рассматривать. Серебристо-голубые глаза жалили яростным вниманием. Нижняя пухлая губа мужчины чуть дрожала от волнения. Я подняла руку к его лицу и коснулась высокой скулы князя, любуясь темными точеными бровями, густыми длинными ресницами, что украшали высокий лоб, большие глаза. Стало не по себе от сходства. Мир покачнулся, когда наконец приняла истину и осознала:

— Как ты мог так долго лгать мне?

Глава 41. Истина

Осенний ветер бил в лицо холодными порывами, трепал волосы, а лошадь качала, устало ступая по вымерзшей земле. Позади слышался лишь гул железа, превращающийся за все дни пути в тихий шелест доспех. То была моя армия, что следовала за своим государем. Все они верили, что идут не просто защищать родину, но освобождать свою княгиню. Только я и самые близкие советники знали: Рада предала меня. Выкрала мтырь-камень, что обладал силой защитить целое Ярое княжество и ночью, когда дворец спал, сбежала, сговорившись с моим врагом. С тем, кого изначально ей подобрали в супруги. С князем варским, Младом.

Презрение долго боролось с болью от утраты. Именно ради Рады я пожертвовал всем самым дорогим в своей жизни. Воспоминания о том, как хоронил отца и мать, зарезанных прямо в храме, как нашел изувеченные тела моих сестер — Русаны и Веселины, над которыми надругались, а после бросили умирать на болотах… все это не могло забыться никогда. Но было и еще нечто. Едкое чувство вины. То, как поступил с женой, моя грубость к ней. Я был уверен, что виноват в ее побеге сам. Что Рада не простила мне жестокости о которой знали лишь