Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

— Вы бы, — мрачно сказал ей горец, — шли отсюда наверх, моя госпожа, да пусть девушки устроят вас отдельно. Уж не гневайтесь, а лучше будет для всех, коли его милость сегодня переночует один.

МакГиллан обладал какими-то глубинными знаниями о ее супруге, об источнике которых Агнесс остерегалась его спрашивать. За стеной, в холле, муж орал по-гэльски так, что хотелось заткнуть уши и вжаться в шпалеру, только бы укрыться от бьющейся в его голосе бессильной ненависти. Агнесс поднялась, чтобы уйти к себе, но не успела и шагу ступить к дверям, как в комнату, сбросив, наконец, вцепившихся в него кинсменов, ввалился сам хозяин дома — белое лицо, слипшиеся волосы, лихорадочный взгляд, мокрая сорочка, приставшая к торсу. Когда он направился к жене, Агнесс не увидела, но почувствовала осторожное, инстинктивное, перекрывающее движение к ней Йана МакГиллана — и вот тут ей стало по-настоящему дурно. Мужчина, с кривой усмешкой глядевший на нее сейчас, был не ее Патрик, не Дивный граф, не король холмов. Рейдер, грабитель и убийца — да… Иисусе Святый, вовек бы ей не знать такого его лица!

Босуэлл тем временем шагнул к супруге, протянул руку к ее горлу — Агнесс вздрогнула, запрокинув голову, не успевая протестовать, а старый слуга изготовился к броску, но только с треском лопнула нить жемчужного ожерелья, и бусины упруго раскатились по полу в разные стороны, теряясь, скользнули в складки платья… на ладони графа проступила кровь от пореза тугой шелковой нитью, но на шее его жены не осталось и следа прикосновения. Затем он грубо притянул к себе Агнесс и поцеловал — жадно, несыто, насильно сминая ее губы жестким лобзанием — до сей поры он не позволял себе с женой ничего подобного по оскорбительному равнодушию к ее чувствам. Он целовал ее теперь так, как если бы король мог подсмотреть… затем отпустил, долго взглянул в лицо, бросил что-то на гэльском и вышел не вполне твердой походкой.

Графиня осталась стоять посреди комнаты, в кромешном ужасе и полностью ошеломленная. У нее было чувство, словно муж, которого она едва начинала любить, подвел ее к краю неведомой бездны, едва не столкнув туда. И горькое сознание, что она ничего не знает о человеке, с которым связана навек — даже той жизнью, которую уже носит под сердцем.

— Что он сказал? — спросила она МакГиллана.

— Не стоит повторять, моя госпожа, — тот отвел взгляд.

— Куда он пошел⁈

Горец промолчал, но она повторила, и тогда услыхала в ответ:

— Не стоит узнавать об этом, моя госпожа. Ему не следует сейчас оставаться с вами, его милость правильно делает, что заботится о вас и о наследнике…

Граф вернулся на рассвете, улегся спать, а, проснувшись, маялся головной болью и почти ничего не помнил. Агнесс проплакала полночи, ибо при всем своем простодушии первый раз приехавшей ко двору провинциалки прекрасно поняла, где ночевал сегодня ее муж. В постели кузины графа Хантли или у гостеприимной леди Кармайкл. Хорошо еще, если не у проституток Грассмаркета. Неискушенной в темных страстях, имеющей здоровое нутро, ей тем не менее хватило чутья распознать, что так, как целовал Белокурый, свою жену не целуют никогда.

Когда пробудившийся Босуэлл наутро пытался по глотку влить в себя полстакана кларета, чтобы прийти в себя, графиня предстала перед ним бледная, с припухшими глазами, но очень спокойная:

— Отвези меня домой!

Патрик Хепберн, полулежащий в кресле, поднял голову, пытаясь сосредоточить взгляд на жене. После приступов ярости он всегда чувствовал себя больным и омерзительно слабым, что бесило его еще больше, если бы это было возможно.

— С какой стати? — медленно спросил он. — Мы только приехали…

Меткая пощечина едва не оглушила его, от изумления он не успел разозлиться и почти пришел в себя.

— Отвези меня домой, Хепберн! — прошипела его всегда покладистая жена. — Или, видит Бог, я перережу тебе глотку, проклятый король холмов! Не собираюсь спать одна, пока ты бесишься от ревности к королю и блудишь с его придворными шлюхами, подонок! Можешь убираться обратно в Эдинбург, когда вздумается, но я не желаю при этом присутствовать!

Он перехватил второй нацеленный ему в лицо удар, плотно, но безболезненно сжав маленькую руку, притянул к себе сопротивляющуюся Агнесс, прижался лицом к ее животу:

— Спасибо за позволение, дорогая, — сказал не без иронии. — Так и быть, повинуюсь моей госпоже…

Графиня, перестав противиться, охнула сквозь зубы, и, закрыв глаза, Патрик Хепберн лбом ощутил легкий, словно касание птичьего крыла, пинок ребенка в ее чреве.

73

Шотландия, Эдинбург, июль 1536 года

— Же́нится? Да на здоровье! На ком? Отлично, но при чем тут я?

Три вопроса из четырех досадливых восклицаний Белокурого требовали каждый немедленного ответа, но Джордж Гордон Хантли поскреб в затылке, прищурился на кузена и отвечал общим образом на все:

— Лорд-адмирал ты, Патрик, или кто?

— Согласен на «или кто». Каждая наша встреча с Его величеством начинает пахнуть жареным буквально по истечении первого же часа беседы. И я не стремлюсь на вертел!

Никогда более невпопад не обрушивалась на него королевская милость, хотя… считать ли это милостью в полной мере? Такой стервец, как Джеймс Стюарт, положим, просто не хочет оставлять кузена у себя за спиной. Поверил Джеймс или нет байкам про поддельную измену Босуэлла, про искреннюю его верность, но теперь, когда собрался во Францию за невестой — и заодно подновить Старинный Союз, альянс еще со времен Баллиола-Брюса закрепить брачным альянсом — настоятельно пригласил Патрика с собой. В неблагонадежных были самые высшие: король волок во Францию в своей свите и горячо любимого престолонаследника, лягушонка Аррана, и брата его Финнарта, затем только, чтоб не дать им возможности проявить себя в отсутствие короля. Вместе с канцлером монсеньором Данбаром в регентском совете на время отсутствия в стране короля за главного были оставлены отчим Босуэлла, доблестный Джон Максвелл, и опечаленный такой ужасной несправедливостью Джордж Гордон Хантли. Босуэлл повидался с ним до отъезда и выпил ради незавидной судьбы последнего.

— Весь цвет нашего чертополоха навострился за море… Пока вы будете пользоваться благосклонностью француженок, я в компании престарелых пэров стану блюсти отечество! — пожаловался ему Джорджи.

— Охотно бы поменялся, кузен, даю слово, — сотни самых соблазнительных предположений, что смог бы он сделать, окажись в его руках верховная власть хоть на миг, пронеслись в