Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

дом, охраняя покой новобрачных. Граф и графиня поднялись наверх, в спальню, где младший сын МакГиллана уже уложил грелку в постель, разжег жаровню в середине комнаты, молниеносно оставил их одних. Леди-супруга, как кошка в новом жилье, осторожно обошла покои, потом — больше было и некуда — смущенно присела на край кровати. Молодой муж подошел к ней, взялся за завязки дорожного плаща Агнесс, распустил узел. Тяжелый бархат соскользнул, открыв высокую белую шею, на которую спускались завитки огненных волос, и крепкую грудь, стянутую корсажем платья — она вздымалась дыханием чаще, чем надлежало в покое. Несколько мгновений Патрик смотрел на это колебание души в оболочке плоти, в лучшей форме женского тела… оно его завораживало, и глаза графа темнели вместе с желанием, увлекающим его при мысли, что эта хорошенькая незнакомка — жена — отдана сейчас в его полную власть… это было пьянящее ощущение… и рука его легко коснулась ее лица, скользнула по шее Агнесс, мягко спустилась к плечу, уверенно легла на выпуклость груди. Она вздрогнула, ощутив горячую ладонь мужа, но стерпела его прикосновение, не отстранилась. Но тут, ощутив ее страх, остановился сам Патрик. «Обещай, что будешь к ней добр…» Да уж, Дженет знала, о чем говорила. «Станет насиловать и бить…» Да, это отрезвляет. Он убрал руку и вместо этого спросил:

— Ты боишься?

Она покачала головой.

— Ты знаешь, как это бывает?

Она кивнула, но куда менее уверенно, и эта нерешительность не ускользнула от супруга. С него сошел морок. Патрик присел с нею рядом на кровать, взял за руку, поцеловал в ладонь. Несколько мгновений прошло в молчании, Агнесс не отняла руки, но и не поощрила его к дальнейшему.

— Послушай, — сказал Белокурый, — я понимаю, леди Маргарет устроила тебе веселую жизнь перед свадьбой… ну, наверняка всё о том, что муж — наместник Бога на земле, и ты обязана любить меня, и беспрекословно подчиняться, и раздвигать ноги по первому требованию. Так вот, забудь. Я вижу тебя впервые, ты, наверное, видишь меня второй или третий раз в жизни… праздничная месса — не повод ложиться вместе именно сейчас. Мы можем подождать, если хочешь.

— Вы вольны осуществить свои права, когда вам будет угодно, милорд, — отвечала Агнесс, не глядя на мужа.

— Называй меня на ты и по имени, — велел тот.

Агнесс кивнула. Она сидела на постели, и руки ее в руках Патрика были холодны, как лед. Голодна, определил он для себя, и очень устала. Ему захотелось поцеловать жену, чтобы хоть как-то приободрить ее, но он не знал, как это сочетается с тем «подождать», которое он пообещал только что. Вместо поцелуя он выпустил ее ладонь, поднялся с кровати, пошарил в привезенных корзинах с провизией и вернулся к ней уже с мясным пирогом:

— На, возьми. И вот что еще… я хотел сказать тебе. Вряд ли я буду тем мужем, которого ты заслуживаешь, Агнесс. Не тот у меня характер. Я стану заботиться о тебе, обещаю, и защищать, конечно, и любить, наверное, если ты полюбишь меня, но…

— Я замерзла, — совсем тихо сказала она, по-прежнему не поднимая на своего господина глаз. — Давай ляжем…

— Агнесс, — честно предупредил он жену, — если ты разденешься, я за себя не отвечаю.

Молодая графиня немного подумала.

— Тогда я разденусь, — решила она.

— Есть хочешь?

— Нет…

— Тогда выпей.

— Мой лорд…

— Выпей!

В одной рубахе Белокурый стоял напротив невесты, протягивая бокал — бедняжка не смела поднять на него глаз. Вся ее смелость совлеклась с последним покровом девичьего наряда. Патрик вложил ей в руку бокал, сомкнув на стекле холодные неподатливые пальцы, и накрыл сверху своей теплой ладонью.

— Называй меня по имени и на ты, — мягко, но очень властно повторил граф. — На людях будь ко мне почтительна, но в спальне у тебя есть право на большее. А теперь сними сорочку, Агнесс.

— Мой лорд…

— По имени!

— Но, Патрик…

— Сними… сорочку… Агнесс, — произнес он раздельно, по слову, и в этом мягком голосе мелькнуло что-то, от чего мурашки пошли по спине невесты. — Если не хочешь, конечно, чтоб я разорвал ее на тебе… ты — моя жена, нравится тебе это или нет, я дважды дал тебе возможность уклониться от брака, но теперь — теперь у тебя нет пути назад. Ты — моя. И никогда не противоречь мне ни в чем, прими это за правило. Сними сорочку, Агнесс.

Она молчала, глядя на него, как крольчонок на филина, словно воля его парализовала ее полностью.

— Пей! — он подтолкнул к ее губам бокал, который Агнесс еще сжимала в руках.

Агнесс Синклер покорно пригубила, потом, решившись, сделала большой глоток, поперхнулась, но допила до дна.

— Умница! — одобрил граф. — Я подам тебе пример, так и быть…

И стащил рубаху через голову, без покровов представ перед невестой.

Глаза ее чуть расширились, губы дрогнули, но с них не слетело ни звука.

— Можешь рассматривать все, что тебя интересует, — разрешил граф с легкой искрой смеха в голосе, — в подробностях. Держу пари, тебе не доводилось видеть нагого мужчину.

— Не доводилось, — согласилась Агнесс, не отрывая от него взгляда.

Обнаженный, он был куда лучше одетого. Шесть с лишним футов роста, поджарое, сильное тело атлета, воина, наездника, сплошные мускулы без капли жира, мощная шея, красиво развернутые плечи, широкая грудь, поросшая светлым волосом, в нескольких местах уже обезображенная шрамами — торс, с которого можно резать мраморную статую, и руки, одинаково привычные управляться с бастардом, дагой, пикой налетчика, турнирным копьем… плоский живот, узкие бедра, длинные стройные ноги. И то, о чем больше всего вздыхали девчонки в Долине, когда услыхали, что их обожаемый граф женится. Семейная драгоценность фамилии Хепберн, как выражался ехидный дядюшка Болтон. Боже, никогда бы не подумала, что оно бывает такого размера… должно быть, еле-еле вмещается в гульфик. Агнесс покраснела.

Белокурый немало веселился про себя, наблюдая на ее лице эту перемену декораций:

— Я тебе нравлюсь?

— Да… скорей, да, чем нет, мой лорд… Патрик.

— Люблю в тебе твою честность, — усмехнулся граф. — Теперь твоя очередь!

У этой благородной девушки, несмотря на все страхи новобрачной, все ж таки была здоровая натура, и общая кровь Хепбернов, подогретая вином и волнением, окрасила ее щеки румянцем. Она ощущала