Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

class="p1">Ради невесты граф, прибывший в Хейлс в обычном костюме рейдера, переоделся в носимое некогда при дворе — за два года ему не пришлось к случаю пошить новое платье, и потому в плечах, еще раздавшихся, дублет был тесноват, однако как раз бледный серебристый атлас и серебряное шитье делали из Белокурого с его светлой гривой, безупречным лицом и надменным взглядом нечто нездешнее, именно того самого короля холмов, на кого — гневался он или был любезен — с трепетом взирали кинсмены и гости замка. Серебряные чертополохи заливали своей порослью дублет, густая пена черно-шелковой вышивки выглядывала у запястий из узких рукавов, в прорезях которых проступал тонкий лен нательной рубахи. Старое золото нагрудной цепи, чуть оживляя его красу, бросало отсвет и на бесстрастные черты, и на сияющие волосы, и огоньком поблескивало в сумеречных глазах. Короткий плащ плотного серого шелка, закинутый на одно плечо, ломкими складками сообщал всей фигуре графа что-то искусственное, что-то от совершенства витражной сцены. Длинные ноги слегка расставлены, голова чуть опущена, а свободная рука, та, что в перчатке, покоится на поясе, на рукояти кинжала — что еще могло бы быть более странным дома, в церкви и на собственной свадьбе… но это так. Думал граф сейчас о чем угодно, судя по суровости лица, нежели о нежном моменте. Рука невесты, холодная и безвольная, лежала в его ладони все время мессы — Агнесс ощущала тепло и надежность его природной силы, но жених не взглянул на нее ни разу за службу, занятый своими мыслями. Собственно, практичная рыжеволосая невеста и не ожидала от кузена особой нежности, ей вполне достаточно было того, что он казался человеком разумным и незлым, а уж как сложатся их совместные дни, о том никому знать не позволено, кроме Господа Бога. И она всем сердцем вознесла короткую молитву о семейной благодати… вот только не был бы он чересчур строг с нею, о чем он только сейчас думает, как угадаешь? Священник продолжал бубнить свое, перечисляя обязанности мужа и жены: в здравии и болезни, в радости и горе…

— Если ты будешь бранить меня, Агнесс, я стану звать тебя тетушкой… — произнес Патрик, глядя на преподобного, почти не разжимая губ, еле слышно для нареченной, все с тем же невозмутимым лицом, — тем более, это и в самом деле так!

Сероглазая прикусила губу почти до крови, чтобы не расхохотаться в голос, хорошенькое лицо скривилось, отчаянный взгляд умолял мужа ее не смешить.

— То ли еще будет, — шепнул Босуэлл так же, лишь для нее одной, — со мной не соскучишься, милая!

И когда, по благословению священника, он повернулся к невесте, чтобы поцеловать, когда озорные синие глаза так неумолимо и опасно приблизились — Агнесс зажмурилась, понимая, что тонет, тонет навсегда, до самой смерти своей… и подставила уста Белокурому.

От провожания жениха к невесте и невесты в постель Босуэлл и Клидсдейл отбились плечом к плечу. Да и какая свадьба без драки… Патрик ускользнул с самого веселья, когда Джон, в самом деле, швырнул пару-тройку пьяных Бинстонов в окошко. Агнесс ждала его уже наверху, в спальне. Вошел же господин граф, к ее удивлению, в дорожном костюме и в плаще, и первая фраза его, обращенная к молодой жене, в одной рубашке притаившейся под одеялом, была не из тех, что слышит каждая новобрачная.

— Ты хорошо умеешь держаться в седле? — спросил Патрик. — Тебе случалось ездить верхом ночью?

Глаза Агнесс, и без того круглые от волнения, округлились еще больше, и она молчала.

— Оно и к лучшему, — решил за нее Босуэлл. — Значит, поедешь со мной. Где твое платье? Хоть одно, годное не ворон пугать? Вылезай из-под одеяла, помогу одеться.

Все также в молчании он один за другим подал ошеломленной супруге все предметы туалета, умело зашнуровал, затянул корсаж платья. Она быстро соображала и беспрекословно слушалась, это обещало сносную семейную жизнь.

Тем временем, под изумленным взглядом жены, граф подошел к стенной панели слева от камина, нажал на плашку с гербом первого Босуэлла, и резное панно вдруг ушло вглубь, образуя проход. Оттуда мигом запахло плесенью и сыростью, Патрик нахмурился. Графиня-бабушка вряд ли пользовалась этим ходом, тем паче, содержала его в чистоте. Кроме того, он не мог поклясться, что точно помнил, куда ведет эта нора. Приходилось сей момент воспользоваться куда более обыденным вариантом.

— В окно, жена! — скомандовал Белокурый. — Живо!

70

Когда ее мотало в седле впереди мужа — Ранний Снег пару раз оступился в темноте, и молодые рисковали провести брачную ночь в овраге — когда Патрик крепче прихватывал ее свободной от поводьев рукой, укутывая в плащ — больше жест вежливости, чем нежности пока что — когда ее укачало под мерный шаг жеребца, и голова ее мягко, сонно легла графу на грудь, все это время Агнесс была словно в дурмане. И от усталости — она мало ела и плохо спала накануне, и от того, что муж был первый мужчина, оказавшийся в такой близости к ней — ведь отца она не помнила вовсе, и не имела братьев — а также от его запаха, тепла его тела, его яркой молодой силы, ощущая которую, она поневоле краснела, даже стараясь не думать об этом. Собственно, она понимала, что неизбежно произойдет в охотничьем домике, но от того, что муж по прихоти вырвал ее из привычных обстоятельств, в которых должна была случиться их первая ночь, Агнесс ощущала себя украденной незнакомцем, напряженной, как натянутая тетива. Он, собственно, и был незнакомец, этот ее красивый муж и кузен, про которого не по молодости ходило уже столько слухов, что хватило бы на десятерых. Она подняла глаза на супруга и господина — тот был задумчив, и оттого опять казался суровым. Больше всего Агнесс нравилась в нем маленькая ямочка в уголке губ, где постоянно пряталась усмешка.

Граф внимательно смотрел на дорогу, хотя ее и освещали для них пылающие факелы кинсменов Клидсдейла, но почувствовал ее взгляд.

— Уже скоро… — сказал он, не взглянув на жену. — И если Джон не ошибся, даже есть надежда на сухую постель.

Они вступили в дом вдвоем, оставив остальных позади — этот охотничий приют был добротной, укромной берлогой тогда еще холостого Клидсдейла. Два этажа, и в первом тут же расположились Хэмиш-Молот сотоварищи, усевшись растапливать очаг, а кинсмены Гамильтона, перекликаясь, ушли во тьму, окружив