Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

слуг-пособников закололи на глазах сперва визжавшей, затем онемевшей от ужаса Туанетты. Судья бился в лапах Молота и МакГиллана-младшего, призывая на голову графа все семь казней египетских.

Босуэлл оглядел поле боя, зашнуровал ворот рубахи, поправил тартан.

— Этого — в нужник, да последите, чтоб всплывал не слишком часто, — распорядился граф, нимало не обращая внимания на полный ненависти и проклятий вой сьера Кроссе, — пусть полакомится, как он привык…

Хозяина дома тут же уволокли, и крики его стихли уже внизу, когда повеление его милости было незамедлительно исполнено.

— Что до вас, сударыня… — и Туанетта Кроссе с ужасом увидела, что в глазах Босуэлла по-прежнему плещется черная ночь.

— Муж угрожал мне, клянусь!

— Да хоть бы он и пытал вас, — оборвал ее граф, — мне-то что за дело? Мои люди позаботятся, мадам, чтоб сегодня вечером вы стали вдовой. Но, поскольку вам недостаточно было одного мужчины в постели, и вы для весу пригласили второго, полагаю, Туанетта, вам больше меня приглянется Хэмиш — он потяжелей нас двоих, вместе взятых… оставлю еще пяток, кроме него, на случай, если и он не справится с вашими запросами. Желаю приятно провести время!

И направился к дверям, больше не глядя на бывшую подругу. Хэмиш-Молот, головой разве не упиравшийся в стропила спаленки, ухмыльнулся и двинулся к женщине, та закричала, что было мочи, и поползла прочь от него на постели… граф, уже спускаясь по лестнице, обернулся и молвил:

— Хэмиш, не особо усердствуй, я хочу, чтобы она осталась жива. Остальные — только если дама сама попросит.

Вслед ему раздавались мольбы и вопли бедняжки Туанетты…

Говорят, когда хоронили судью Кроссе, дерьмом несло даже из гроба. Преследования по закону Босуэлл избежал, так как репутация его жертвы была изрядно подмочена, и обнаружилось еще несколько молодых людей, претерпевших, но согласивших свидетельствовать перед Франциском. Об этой истории мало кто знал достоверно, хотя ходило порядком противоречивых слухов — так или иначе, а ревнивые мужья и мужчины, жадные до иных удовольствий, более не пытались проверить границы благодушия шотландского лорда-адмирала. Сам же Хепберн теперь принимал дам у себя, не рискуя больше навещать на дому, и все равно вскоре ему пришлось пожалеть о том, что не каждого поклонника так легко засунешь в нужник.

75

Королевское сватовство отличительно тем, что никогда не знаешь заранее, на ком придется жениться. Сначала Джеймс вовсю договаривался с папой Климентом о свадьбе с маленькой сироткой Екатериной Медичи. Далее в претендентках были дочь короля Дании, вдова короля Венгрии. Пару лет назад Франциск сватал за Джеймса Мари де Гиз, старшую дочь лотарингского герцога, но свадьба разладилась; приехал жениться Джеймс уже на Мари де Вандом, при условии приданого, как для дочери короля, но, оказавшись во Франции, передумал, и теперь шотландскому гостю снова демонстрировали всех девиц, в коих текла наиблагороднейшая кровь, а он выбирал, прицениваясь, за кем сколько дадут, кто выглядит плодоносней, дородней и крепче. Два месяца Босуэлл проскучал в пирах, празднествах и дерзких каверзах, ночами согревая постели придворных дам, пока царственный кузен никак не мог определиться с невестой. Церемонии, одни церемонии… Патрик зевал по утрам, дремал на торжественных мессах, пристроившись в темном приделе дворцовой церкви Фонтенбло. А потом в ало-желто-лиственном, роскошном октябре Франциск поволок гостей своих на охоту в Лош — вместе с немногими избранными короля сопровождал и Босуэлл — где высочайшие персоны тешились компанией себе подобных: три государя — Франции, Шотландии и Наварры, один французский дофин и один кардинал, Ипполито д’Эсте, младший брат феррарского герцога, которого Патрик изучал с особенным любопытством — уж очень забавные слухи ходили о его матушке, не говоря про деда. Родриго Борджиа все-таки был редкостный сукин сын, даром что Святой отец… Там, в бархатной долине Луары, в замке Лош, Джеймс Стюарт неожиданно и обрел то, на что не особенно-то рассчитывал в династическом браке — свою любовь, впервые увидев старшую дочь короля Франциска, Мадлен. Девочке едва исполнилось шестнадцать, и Джеймса пробивал жар, и трепет сердца, и дыханье перерывалось, когда он видел это милое личико сердечком, высокие скулы, серые, немного удивленно взирающие на мир глаза, мягкие рыжеватые локоны, полудетскую грудь, утянутую корсажем парчового платья. Она была как былинка, которую хотелось укрыть в ладонях, защитить от лютого ветра жизни. Но король-отец отказал:

— Голубчик, я бы рад, — и Франциск Валуа развел руками, — пожелайте, сын мой, и я выдам за вас любую из приглянувшихся девиц, но только не ее… я люблю мою дочь, но — увы, она очень слаба здоровьем. Я не стану врать ради того, чтобы залучить вас в зятья — малышка не проживет и года в вашей дьявольски холодной стране с ее ужасным климатом. Да что Шотландия — я не пускаю Мадлен даже в Париж. Только здесь, на Луаре, этот цветок имеет надежду порадовать отца, расцветая…

В тот вечер Джеймс жестоко напился в компании Босуэлла, повествуя кузену, как мерзко родиться и жить королем, если даже жениться придется не по любви. После шотландские аристократы вернулись в столицу, и Джеймс снова принялся сортировать девиц, выгадывая, какая потолще в бедрах, однако судьба исхитрилась — к Рождеству Мад прибыла в Париж провести с отцом праздники, Стюарт увидел ее, танцующей с сестрой, в платье голубого бархата, оттенявшего каштановые кудри, разметавшиеся по плечам в паване… и снова, в любовной тоске и ярости от своего бессилия что-либо изменить, припал к стопам озадаченного Франциска. Король вдругорядь был тверд, но дело решила сама малышка Мадлен, зачем-то открывшая Джеймсу свое доверчивое юное сердце. Она пожелала замуж, даже если это будет стоить ей жизни. Королева Элеонора горячо возражала, побежденный Франциск согласился.

Граф Босуэлл переодевался к парадному ужину, первому в череде празднований помолвки хрупкой принцессы Мадлен, выбирая из шкатулки с украшениями те, что были побогаче, алмазы в перстнях и броши, или те, что наиболее верно оттеняли его яркую внешность, сапфиры в нагрудной цепи. На стук закрытой в спальню двери он не шевельнулся, только бросил, не глядя, через плечо:

— Хэмиш, другой дублет, черный с золотом…

Но отвечал ему — неожиданно — грудной женский голос:

— Не зовите слуг, ваша милость, я отпустила их выпить за мое здоровье.

Патрик обернулся — невысокая изящная дама, светлые волосы, отливающие в рыжину, темные глаза и такие формы, что любой мужчина отдал бы правую руку за ее благосклонность. К счастью для кавалеров,