Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

радушие графини Элеоноры де Трай не требовало столь высокой платы. Лучший бюст среди парижских дам и задний фасад, который вдохновит и мертвого. Король Франциск, признанной фавориткой которого она слыла, в свое время округлил ей не только чрево, но и поместье, а Джеймсу Стюарту она отдалась просто из любви к искусству. Не далее, как третьего дня кузен Джейми со вкусом повествовал Патрику о ее утонченных прелестях. Сам Белокурый усиленно не обращал внимания на авансы с этой стороны и разозленная неуступчивостью бесстрашная красотка решила взять упрямца штурмом. Босуэлл не стал делать вид, что ему невдомек цель ее прихода. Легкая усмешка поползла по его губам, Патрик чуть склонил растрепанную светловолосую голову к плечу, отчего сразу приобрел вид очаровательно мальчишеский:

— Однако, мадам, вы явились сюда с такой решимостью на челе, как если бы намеревались получить желаемое силой.

— А вы любите такие игры, граф? — с интересом спросила та.

— Только если я — сверху… я могу вам чем-нибудь помочь?

— Можете, — отвечала она с завидной прямотой, — перестаньте ломаться, лорд-адмирал, от вас не убудет. Вы же знаете, что я вас хочу.

Полуодетый, Патрик Хепберн являл собой зрелище и живописное, и не в меньшей степени соблазнительное. Темно-синий, в цвет глаз, дублет, расшитый серебром и шотландским жемчугом, был распахнут, приспущен с широких плеч, и ворот рубахи не зашнурован — взгляд дамы, подобно дротику, впился в открытую грудь, в тонкую, поблескивающую цепочку шейного крестика, в край рваного шрама, которого ей так хотелось коснуться губами… Хепберн, по-прежнему не шевелясь, позволял Элеоноре любоваться собой, забавляясь ее терзаниями. Графиня сглотнула комок в горле, потянула завязки плаща, и темное сукно поползло на пол — пришедшая на свидание знатная дама была одета дешевле иной служанки, сорочка, пара юбок, простой корсаж. Под тонким полотном исподнего упруго колыхалось ее лучшее украшение, Элеонора явно не собиралась тратить много времени на раздевание… Она решительно сделала несколько шагов к молодому человеку, взяла руки Босуэлла, привычно лежавшие на поясном ремне, в свои и возложила себе на грудь, а затем прижалась к нему, закрывая ведьминские глаза, вдыхая теплый и резкий запах мужского тела.

Босуэлл улыбнулся, руки его, нимало не отторгая соблазнительницу, прошлись по формам Элеоноры, затем, подхватив даму под бедра, он посадил ее на стол напротив себя — так их глаза, его, синие и насмешливые, и ее, теплые карие и одурманенные желанием, были вровень, а колени дамы сжимали бока лорда-адмирала. Белокурый коснулся ее губ поцелуем, неторопливо проник в рот языком, пробуя на вкус новую добычу, а мадам де Трай, в восторге, что строптивец пленен, принялась распутывать шнуровку его гульфика, подбираясь к самому желанному. Небрежно граф откинул юбки гостьи, и рука его заскользила по чулку, выше подвязки, выше и еще выше, безошибочно находя меж бедер гостеприимную гавань, дама вздрогнула, ахнула и выгнулась навстречу ласке… Но тут лорд-адмирал прервал поцелуй, отстранился, с усмешкой глядя на женщину, прильнувшую было к его полуобнаженному торсу, убрал из-под юбок дразнящую руку, слизнул прозрачную влагу с кончика пальца. И сказал:

— Обворожительное бесстыдство, прелесть моя. Вы и в самом деле должны быть хороши в постели… но, право же, не со мной. Двух королей вам более чем достаточно, я — только королевский кузен.

— Где прошли два монарха, там и вам найдется место, надменный вы гордец, — возразила мадам де Трай, обозленная внезапным окончанием любовной игры. — Какого дьявола вы остановились, Хепберн?

— Мне жаль, мадам, но не в моих привычках делить любовницу с кем бы то ни было.

Это уж было слишком, глаза графини де Трай сузились от гнева:

— Вы будете спать со мной, адмирал, или я опозорю вас, поклявшись перед королем, что вы меня изнасиловали. Любой — Валуа или Стюарт — повесит вас хотя бы за то, что вы посягнули на королевскую собственность.Так не лучше ли порешить дело миром?

— Мадам, — молвил Белокурый, окинув ее внимательным взглядом, — я польщен, что вы уравниваете в цене ваше желание и мою жизнь, однако не в такой нежной комплекции мне противостоять.

— Франциск Валуа и Джеймс Стюарт уж вряд ли отрастили себе меньше вашего, — ядовито отвечала та. — Я справлюсь! А вот чем можете похвастаться вы, кроме красоты и дерзости, хваленый Белокурый граф?

И раздраженно принялась распутывать завязки на юбке. Патрик потянулся, зевнул, окончательно сбросил с себя дублет, освободился от тонкой вышитой рубахи, спустил штаны, чулки и туфли полетели за изголовье кровати… поиметь саму Элеонору де Трай — каверза недурная, особенно, если она так упрашивает об этом, а что сказать кузену Джеймсу в ответ на неизбежные злость и ревность, он уж придумает завтра. И граф завалился на постель, предоставив даме самой справляться с ее тряпками.

Но Элеоноре было не до шуток, несмотря на браваду. Белокурый, обнажившись, выглядел столь впечатляюще, что при виде расчехленного копья глаза молодой женщины округлились.

— Иисусе! — выдохнула изумленная дама. — Да вы убьете меня своим снаряжением, граф…

Патрик распростерся на постели навзничь, разбойные очи насмешливо поблескивали, жезл вздымался почти вертикально.

— Если только наслаждением, мадам, — мягко уверил он. — Не беспокойтесь, я отыскивал дорожку и в места, куда менее проходимые. Вы же так жаждали узнать меня с этой стороны…

И Хепберн жестом пригласил даму присесть.

Мадам де Трай, закусив губку, с осторожностью водрузила себя на вершину, затем медленно принялась спускаться к подножию. Босуэллу первому надоела эта манерность, особенно у дамы, пропустившей через себя двух королей: ладони Белокурого легли на широкие бедра Элеоноры, в один миг нанизывая на предмет вожделений графини — остро, горячо, до упора. Та закричала, тело молодой женщины била дрожь, она извивалась в железных лапах любовника.

Хепберн наблюдал это с усмешкой и с огромным удовольствием.

— О, — сказал он, — какая пылкость, мадам, она делает мне честь… я еще даже не начал.

И резвая графиня получила все, за чем пришла. Позволив объездить себя сверху, лорд-адмирал затем поменялся с ней местами, и тут уж Элеоноре и вовсе сделалось жарко. В какой-то момент она вообще утеряла ощущение времени и пространства, тело жило само по себе, сжигаемое острым блаженством соития, она зажмурилась, чтобы не страшиться исхода — ибо полная власть, которую обрел Патрик Хепберн над нею, была сродни наваждению. А потом лорд-адмирал в своем плаванье погрузился на какую-то доселе неизвестную ей, но нежную глубину, отчего она