Его обвиняемая. Рецепт помилования - Алена Шашкова

Дыхание шадхара касается моего виска. Он ставит меня на пол, но не отпускает сразу.

— Давай без иронии относительно того, насколько уверенно я стою на этой земле, — произношу я.

— И не собирался, — отвечает он.

Кайан отступает, я опускаю взгляд на его рубашку, чтобы убедиться, что я не ошиблась утром, и раны уже не должны открыться снова.

— Все хорошо, — произносит шадхар, угадывая мои мысли. — Тебе нужна помощь?

— Нужна. Но я буду командовать, — предупреждаю я.

— Здесь ты генерал, — шутит он.

Работать оказывается неожиданно легко. Кайан не спорит, просто выполняет то, о чем я его прошу. Он, закатав рукава рубашки, переносит тяжелые кадки, подвязывает длинные побеги у растений, которые стоят выше.

Я невольно слежу за его движениями. Утром он морщился, даже когда отодвигал для меня стул, сейчас же его действия не скованные, дыхание не сбивается. Как будто он и сам забыл про то, что был ранен.

У “сонной лозы” несколько побегов обвились вокруг соседнего горшка. Я осторожно распутываю их и закрепляю на деревянной решетке. Кайан убирает срезанные плети, не дожидаясь просьбы. Когда я поднимаюсь на носки, чтобы дотянуться до верхнего крепления, его ладонь ложится мне на талию, придерживая.

В какой-то момент, в очередной раз смеясь от его шутки, я понимаю, насколько легко мне с шадхаром. Не только работать и разговаривать — просто находиться рядом. И неважно, помогает он мне или находится в кабинете, пока я работаю в лаборатории.

Как будто мы нормальные, обычные. Не шадхар и подозреваемая, нас не ждут козни и интриги. Как будто мы просто обычная семья.

Сама пугаюсь от этой мысли. Но понимаю, что могла бы привыкнуть и быть счастлива от того, чтобы каждый день слышать шаги Кайана через открытую арку. Время от времени отрывать его от дел ради осмотра, выращивать растения, заботиться о Блан-на-Кар.

И поэтому больнее, когда я осознаю, что этот момент затишья может оборваться в любой момент.

— Элис, — Кайан кладет ладонь мне на щеку. — Все в порядке?

Я понимаю, что замерла с лейкой в руке посреди комнаты.

— Лучше, чем могло бы быть, — честно отвечаю я.

Мне безумно не хочется, чтобы день заканчивался. Но неизбежно наступает темнота. Мы собираемся в столовой и делаем вид, что над нами не сгущаются тучи, не сверкают молнии и не собирается шторм.

Бродяга пытается утащить у шадхара кусок отбивной, а Марта даже согласилась сесть с нами. Нет только Бенджи. Я его вообще за последние пару дней не видела почти.

Рейнар шутит, Кайан отвечает характерной ему иронией. Под столом его колено касается моего. Я жду, что шадхар отодвинется, но он продолжает слушать Рейнара, словно ничего не произошло. Только на миг бросает на меня взгляд, я усмехаюсь, но ногу не убираю. Это становится нашей маленькой немного хулиганской тайной.

Закончив ужин, мы медлим расходиться, как будто стоит кому-то из нас выйти из-за стола, и иллюзия спокойствия исчезнет, лопнет, как мыльный пузырь. И от этого страшно.

Но я больше не хочу ждать, когда страх исчезнет. Он не исчезнет. А тратить свою жизнь на то, чтобы ждать — самое бесполезное, что может быть.

Я забираю из лаборатории корзину, наполняю ее на всякий случай новыми лентами ткани для перевязки, но знаю, что они вряд ли понадобятся. Кайан стоит у темного окна, уже без рубашки. В стеклах отражается мерцание свечей, а в камине чуть слышно потрескивает огонь.

Кайану он не нужен. Значит, шадхар зажег его для меня?

— Капли я уже выпил, — отчитывается Кайан. — Можешь начинать отсчет наблюдения за моим состоянием.

— Присядешь? — спрашиваю я, когда он подходит ближе.

— Чтобы тебе опять пришлось вставать передо мной на колени? — поднимает шадхар бровь.

— Только не говори, что тебе не понравилось! — возражаю я.

Ставлю корзину и начинаю снимать повязки. В этот раз они остались полностью сухими, а раны стали просто розовыми следами, и кожа под пальцами кажется нежной и гладкой. Даже на боку через несколько дней здесь останется только широкий неровный шрам.

— Больше перевязывать не нужно, — говорю я и складываю использованное полотно.

В корзину же убираю оставшийся на столе пузырек от настойки цетрарии и старой мази из ледяного шипа. Все. Теперь на столике у Кайана останется только настойка золотолиста. Можно будет потом давать ему чуть более серьезную эфирную нагрузку, смотреть на реакцию и уже думать, сколько ему еще принимать капли.

— Элис, — шадхар делает шаг ближе, обдавая меня жаром своего тела.

Я поднимаю голову. Кайан не касается меня, хотя стоит так близко, что край его руки задевает мое платье.

Мне бы отойти, да только ноги словно приросли к месту. Отвожу взгляд, тянусь к ручке корзины, чтобы забрать ее.

— У тебя дрожат руки, — произносит Кайан, накрывая мои пальцы своей ладонью.

— Это просто усталость.

Он качает головой и подносит мою руку к губам, едва касаясь их.

— И потому что боюсь, — признаюсь я наконец.

Кайан замирает, прищуривает глаза.

— Меня? — хрипло спрашивает он.

Я вскидываю голову.

— Завтрашнего дня. Того, что все это закончится. Что в Блан-на-Кар придут люди, которые пытались тебя убить, что лекарство перестанет действовать или я снова сделаю что-нибудь не так, — признание выходит слишком быстрым, как будто спешу все объяснить, пока нашла в себе смелость.

Шадхар проводит кончиками пальцев по моей щеке, заправляет выбившуюся прядку за ухо.

— Я тоже боюсь, Алиса, — произносит он. — Впервые за долгое время я боюсь смерти больше, чем чего-либо. Потому что тогда не смогу защитить тебя.

В его глазах сверкает золото. Я вижу, что ему нелегко дались эти слова, но он произнес их. Ради меня. Я касаюсь пальцами шрама на его груди. Кайан замирает, однако не перехватывает мою руку.

Скольжу пальцами выше, по бьющейся на шее жилке, по скуле. Касаюсь серебряной пряди у его