Мастер Соли и Костей - Кери Лейк

— И кого же?

— Их биологического отца. У которого тоже была судимость за нападение и убийство их матери, когда оба мальчика были совсем маленькими.

— Звучит как чертовски паршивое семейное древо.

— Безусловно. Что делает Патрика очень любопытным экземпляром. Я бы с удовольствием покопался в его мозгах на предмет того, что он помнит о своем детстве.

Я не сомневаюсь. Буквально, с помощью ледоруба.

— Я так понимаю, мой голос «против» больше не имеет веса.

Вскинув руки, он улыбается и качает седой головой.

— Ну, я этого не говорил. У нас нет его базовых показателей, так что большая часть данных все равно будет неубедительной. Это скорее мое личное любопытство. Была ли Амелия его единственным отпрыском?

Я пожал плечами, уже задыхаясь от скуки.

— Насколько мне известно.

— Мы это проверим, разумеется. Пока что я просто понаблюдаю, прежде чем принимать по нему решение.

— И это то, ради чего ты просил личную встречу?

— Конечно нет. — он поднимается из кресла и засовывает руки в карманы лабораторного халата. — Пойдем со мной. Я хочу показать тебе, что дало твое щедрое финансирование.

Тихо фыркнув, я следую за ним из кабинета по коридору к лифтам. Оказавшись внутри, он нажимает кнопку нижнего этажа института. Места, где происходит вся «магия» этого шоу уродов.

Исследовательский отдел.

Двери разъезжаются, открывая слишком яркий коридор, от люминесцентного света которого я щурюсь. Он ведет меня по белым коридорам с белыми дверями и белым плиточным полом, насквозь пропахшим едким дезинфектором.

— Ты не думал о более серьезной операции по удалению шрамов? — спрашивает он через плечо.

Сволочь.

— Нет. — я бросил попытки стереть все следы той аварии. Если ничего другого не осталось, они служат напоминанием о том, что я не являюсь и никогда не был настолько неуязвим, как мне хотелось думать.

— Жаль. У меня есть знакомый хирург, если передумаешь.

— Спасибо. Я дам знать, когда мне станет не плевать. — раздражение от этой поездки окончательно испортило мне настроение.

Его улыбка — фальшивка, сочащаяся презрением. Наша взаимная благожелательность держится на тонком слое вранья.

Громкий гортанный крик заставляет меня резко остановиться перед дверью с маленьким квадратным окошком, за которым видна тускло освещенная комната. Я замечаю фигуру, забившуюся в угол, которая дрожит и скребет стены. Девушка, судя по длинным, спутанным волосам, торчащим во все стороны.

Любопытство подталкивает меня ближе к двери. Глядя на нее в профиль, я вижу, что её губы шевелятся, но из-за двери доносится лишь тихое бормотание. Я стучу, и она перестает царапать стены, на которых видны длинные красные полосы — должно быть, кровь: она стерла кончики пальцев в мясо. Когда она наконец поворачивается ко мне, я хмурюсь, узнавая это лицо.

— Мелоди Лахлан. — Фридрих оказывается рядом со мной. — Дочь...

— Дэниела, — перебиваю я, изучая девушку, которая снова принялась за стены. — Я её знаю.

В голове всплывает обрывок воспоминания: теплый летний день в поместье её родителей. Её отец владел сетью роскошных отелей и пригласил мою семью на благотворительный вечер. Мне тогда было одиннадцать, ей — около семи. Пока взрослые общались, она повела нас с Джудом в сад, где в огромной клетке жила яркая экзотическая птица. Как только Мелоди просунула палец внутрь, птица села на него, и я наблюдал, как Мелоди ластится и целует своего питомца. Она была самым нежным существом из всех, кого я знал — всегда доброй и живой. Улыбчивой. В отличие от большинства «золотых» девочек, она была приземленной и искренней.

— Что с ней случилось? — я не могу оторвать глаз от грязи на её руках и лице, смешанной с тем, что я принимаю за кровь.

— Её отец попросил нас провести тесты, так как у нас было мало данных по его семейной истории.

Насколько я помню, он был миллионером, сделавшим себя сам, которого мой отец вечно подкалывал, называя «нуворишем».

— В процессе, — продолжает Фридрих, — Мы наткнулись на триггер, который заставил нас поверить, что в какой-то момент она подверглась нападению или насилию.

Мелоди прижимает ладони к ушам и кричит, раскачиваясь в углу. Вполне возможно, что отец её и обидел.

— Что вы с ней сделаете? — спрашиваю я.

Фридрих вздыхает и наклоняет голову, не отрываясь от окна.

— Ну, на данный момент она явно не готова к выписке. Будем продолжать тесты.

Мой собственный опыт подсказывает, что они и не собираются лечить её психику.

— Какого рода эти тесты?

Щека Фридриха дергается, будто он вот-вот улыбнется.

— Чтобы изучить склонность субъекта к насилию, его нужно немного... подтолкнуть. — он указывает в угол напротив Мелоди, и я перевожу взгляд туда — на кучу птичьих тушек, разбросанных по полу, с оторванными головами. Заметив белый помет на цементе, я поднимаю глаза к балкам на потолке. Там сидит около полудюжины ярких птиц, точь-в-точь как та, в клетке много лет назад.

— Она начала откусывать им головы, как дикая кошка. Удивительное зрелище.

— Что ты с ней сделал?

— Ничего такого, чего в ней не было бы изначально. Подумай о последствиях, если бы она сорвалась за пределами этих стен. Она могла бы кого-нибудь убить. Мы лишь дали её жестоким наклонностям выход. — он откашливается и поворачивается ко мне. — Пойдем. Мне нужно показать тебе еще кое-что.

Мы продолжаем путь по коридору и останавливаемся перед дверью, за которой открывается зал стеклянным куполом, вокруг которого расставлены кресла. В креслах сидят мужчины с проводами, присоединенными к шлемоподобным штуковинам на головах. Внизу, на нижнем уровне, на столе лежит человек, пристегнутый ремнями. Другой — в лабораторном халате и толстых перчатках — поднимает клеймо с раскаленным докрасна куском металла.

Человек на столе всхлипывает и дергается, крича сквозь зажатый в зубах кляп. При первом же треске горящей плоти я замечаю вспышку боковым зрением: на мониторах скачут волны. Мозговые волны, полагаю.

— Мы пытаемся измерить эмпатический нейронный отклик с помощью ЭЭГ.

— Эмпатический? То есть вы проверяете, не плевать ли этим людям на то, что вы только что прижгли человека раскаленным металлом?

— Именно так.

— Нельзя было просто показать им видео с клеймением? Зачем это?

— Разве ты сам сейчас практически не почувствовал вкус этой жженой