Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

благодарна! Нежно-розовое, из лионского шелка, с брабантским кружевом по подолу. Оно стоит больше, чем твое обучение за семестр! Ты будешь выглядеть как настоящая леди. Как бутон розы, Эйра! Как драгоценный камень в оправе!

— Я и так настоящая леди, — пробормотала я себе под нос, когда горничная с тугим узлом волос на затылке принялась расчесывать мои спутанные после дороги волосы с такой варварской силой, будто собиралась вырвать их с корнем и сплести из них веревку. Боль прострелила кожу головы, и я зашипела, но мой протест потонул в грохоте материнских наставлений. Меня никто не слушал. Я была лишь холстом, манекеном, объектом для нанесения штукатурки.

Час, проведенный в руках этих фурий, показался мне вечностью. Меня дергали, скребли, затягивали, пудрили. Когда все закончилось, я стояла перед огромным, в полный рост, зеркалом в золоченой раме и не узнавала глядящую на меня из зазеркалья незнакомку. Оттуда смотрела девушка, которую я раньше видела только на портретах давно почивших прабабок. Она была закована в это дурацкое нежно-розовое платье, которое топорщилось на бедрах и делало меня похожей на огромный эклер. Волосы, которые я привыкла убирать в простой пучок, были уложены в высокую, немыслимую конструкцию, от которой шея начинала болеть еще до начала вечера. В ушах покачивались жемчужные серьги — тяжелые, как кандалы. Выражение лица у этой девушки в зеркале было такое, какое бывает у преступника, идущего на эшафот. Но даже это выражение, говорящее «я здесь против своей воли и предпочла бы сейчас препарировать жабу», не могло испортить общей картины. Мать превзошла саму себя. Я действительно выглядела как прекрасная леди с открытки. Та самая, которую можно выгодно продать замуж, присовокупив к приданому пару акров земли и коллекцию столового серебра.

— Идеально, — выдохнула мать, обходя меня по кругу, как оценщик на ярмарке невест. Она поправила какую-то микроскопическую складку на моем плече, и я почувствовала, как ее пальцы холодно скользнули по ткани. — Просто идеально. Теперь слушай и запоминай, Эйра. Второго шанса не будет. Улыбайся. Уголки губ вверх, но не обнажай десны, это вульгарно. Будь вежлива, даже если тебе захочется запустить в кого-нибудь вилкой. И ради всего святого, не вздумай говорить о своей учебе! Мужчинам, особенно таким перспективным, как Корнелиус, неинтересно слушать про твои жуткие травы, хирургические сшивки сухожилий и вскрытие нарывов. Это отвратительно и отталкивает кавалеров. Говори о погоде, о том, какой чудесный вид из окна, о музыке, о новых веяниях в вышивке. О, и не забудь, умоляю, не забудь похвалить новый сюртук Корнелиуса. Он его заказал у портного из Верхнего города специально для сегодняшнего вечера и невероятно им гордится. Если ты не заметишь сюртук, это будет смертельное оскорбление.

— Мама, я не умею вышивать, — заметила я с убийственной серьезностью, чувствуя, как от абсурда происходящего у меня начинает дергаться левый глаз. — И я понятия не имею, о чем говорят новые веяния в вышивке. Я могу поддержать разве что беседу о крестообразном стежке при сшивании брюшной полости.

— Не дерзи мне! — Она отмахнулась от моих слов, как от назойливой осенней мухи, которая бьется о стекло, но не может найти выход. Ее лицо на секунду исказила гримаса раздражения, но она быстро взяла себя в руки, вернув маску светской любезности. — Научишься, никуда не денешься. Это же так просто, каждая уважающая себя леди обязана уметь вышивать. А теперь — всё. Хватит разговоров. Надень улыбку. Мы идем вниз. Гости уже на пороге, я слышу, как дворецкий открывает им дверь.

Мы спустились в гостиную, и я сразу почувствовала, как воздух здесь сгустился от напряжения, которое мать называла «приятной светской атмосферой». Отец, облаченный в строгий сюртук бутылочного цвета, уже развлекал чету Монтгомери разговором ни о чем. Точнее, он монологично рассуждал о ценах на зерно, а ему никто не возражал. Леди Монтгомери восседала на нашем лучшем диване с обивкой из розового штофа так, будто это был трон, а она — как минимум императрица всей Ойкумены. Ее бриллиантовые серьги — массивные, похожие на люстры, — сверкали и переливались в мягком свете магических люстр, рассыпая по стенам радужные зайчики. Бриллиантов было так много, что, казалось, их блеск можно использовать как дополнительное освещение. А рядом с ней стоял он. Корнелиус. Он нервно поправлял свой знаменитый, воспетый в легендах монокль, и выглядел так, будто только что тайком проглотил живую канарейку и теперь боится, что она начнет петь у него в желудке. Увидев меня, спускающуюся по лестнице, он вздрогнул, его кадык дернулся, и он расплылся в своей фирменной, влажной, тошнотворной улыбке.

— О-о-о! Мисс Тайл! — Он шагнул ко мне с той стремительностью, с какой голодный удав бросается на кролика, и я инстинктивно отступила ровно на полшага, прячась за спинку ближайшего кресла. — Вы ослепительны! Просто ослепительны и божественно прекрасны! Этот оттенок розового так дивно, так изысканно подчеркивает ваш… э-э-э… — он на мгновение запнулся, его выпученные глаза забегали по моей фигуре, подыскивая хоть сколько-нибудь приличное слово, не связанное с анатомией, — … цвет лица! Да, именно цвет лица! Корнелиус Монтгомери в совершеннейшем, абсолютнейшем восхищении!

«Цвет лица», — эхом отозвалось у меня в голове. Он смотрел на меня, и я могла поклясться, что в его глазах уже подсчитывал дивиденды от гипотетического слияния наших капиталов. Какая мерзость.

— Спасибо за столь щедрый комплимент, — выдавила я из себя, приседая в реверансе и чувствуя, как хрустят натянутые сухожилия. Мой голос звучал так, будто я говорила сквозь слой ваты.

— О, какая прелесть! Какая грация! — Леди Монтгомери всплеснула руками, затянутыми в атласные перчатки до локтей, и ее браслеты издали звон, похожий на погребальный колокольчик. — Настоящая леди, истинная аристократка! Мы так несказанно, так бесконечно рады, что вы смогли присоединиться к нашей скромной компании сегодня. И у нас есть чудеснейшая, великолепнейшая новость, которой мы хотим поделиться за ужином! Наш дорогой, ненаглядный Корнелиус получил повышение! — Она сделала драматическую паузу. — Теперь он не просто жалкий помощник младшего советника, а полноценный Младший Советник Департамента по Распределению Пергаментов и Канцелярских Принадлежностей! Это такая честь!

— Поздравляю, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал не просто искренне, а восторженно. — Это, должно быть, огромная ответственность — следить за пергаментами.

Корнелиус просиял так, будто я поздравила его с коронацией. Он надулся от гордости, выпятил и без того выдающуюся грудь и уже открыл свой влажный рот, чтобы, вне всяких сомнений, обрушить на меня ураган скучнейших, мельчайших, тошнотворных подробностей о своих карьерных перспективах, о грядущих реформах в сфере хранения чернильниц, но Создатель сегодня, кажется,