Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

горьких размышлений. Она сидела на краю кровати, скрестив ноги по-турецки, и задумчиво перебирала длинные, черные, как смоль, волосы. Ее пальцы, унизанные серебряными кольцами с символами, которые я не могла расшифровать даже за четыре года знакомства, рассеянно поглаживали Багиру. Кошка лениво, с видом оскорбленной королевы, приоткрыла один глаз — ярко-зеленый, с вертикальным зрачком, полный потусторонней мудрости — оценила обстановку и снова зажмурилась, всем своим видом показывая, что людские дрязги ее не касаются. — У меня есть одно зелье, бабушкин рецепт. Поднимает температуру до полыхающей печки, глаза стекленеют, нос краснеет. Очень, просто до дрожи убедительно. Даже заправский целитель не отличит от настоящей лихорадки.

— Твоя бабушка, безусловно, была гением теневого зельеварения, — мрачно, едва шевеля губами, ответила я, продолжая гипнотизировать взглядом серую морось за окном. — Но ты забываешь одну маленькую деталь, Мира. Моя мать — потомственный целитель. Не какой-то там сельский знахарь с пучком сушеных поганок, а дипломированный магистр Академии с тридцатилетним стажем. Она диагностирует симуляцию быстрее, чем я успею выдохнуть «ой, мне что-то нездоровится». Она просто положит руку мне на лоб — вот так, — я прижала холодную ладонь ко лбу, имитируя материнский жест, — и почувствует, что моя аура не вибрирует в спектре болезни. И тогда, поверь, мне придется не просто ехать на этот проклятый ужин, но и перед этим прослушать двухчасовую лекцию о моральном разложении молодежи, о недопустимости обмана и о том, что ложь разрушает магический потенциал рода.

— Какая мерзкая практичность, — фыркнула Мира, сворачиваясь калачиком вокруг кошки. — Тогда, может, возьмешь с собой Архимеда? В качестве оружия массового поражения? — она кивнула на филина, который восседал на подоконнике с таким видом, будто он — последний хранитель забытого знания. Архимед, услышав свое имя, повернул голову на сто восемьдесят градусов и уставился на нас немигающим взглядом. — Он мог бы случайно — чисто теоретически! — опрокинуть супницу с томатным бульоном прямо на напомаженную голову этого твоего Корнелиуса. Или стащить его драгоценный монокль, представляешь? Корнелиус без монокля — это же зрелище! Он как крот без очков, даже до двери не дойдет.

Я на мгновение позволила себе представить эту картину: суета, крики, леди Монтгомери в истерике, Корнелиус, похожий на огромную, мокрую, облезлую крысу, ползает на четвереньках в поисках упавшего монокля… Мышцы лица непроизвольно дрогнули, и я улыбнулась — впервые за это утро.

Но улыбка, вспыхнув, тут же погасла, как уголек, выпавший из камина на мраморный пол. Никакой Архимед не мог спасти меня от этого вечера. Никакие уловки, никакие зелья, никакие хитроумные планы побега. Потому что дело было не в Корнелиусе и его нелепом монокле.

Дело было в долге. В гнетущем, удушающем чувстве долга, которое передалось мне по наследству вместе с формой носа и способностью различать яды по запаху. Я должна была ехать. Просто потому, что я — Эйра Тайл, и от моих действий зависит гораздо больше, чем мой личный комфорт. И от этого понимания тошнило сильнее, чем от выпитого на спор пузырька с зельем правды.

Дорога до родительского особняка в наемной карете превратилась в бесконечную пытку. Колеса подскакивали на каждой выбоине, и каждый толчок отдавался в позвоночнике, словно кто-то забивал гвозди в мой гроб. За окном проплывал унылый, промозглый пейзаж. Голые, черные деревья тянули к небу свои скрюченные ветви, как руки утопающих. Карета остановилась у высоких, кованых ворот, увитых плющом, который уже начал краснеть и жухнуть, ровно в пять.

До начала экзекуции оставался час. Я вышла, чувствуя, как влажный, пропитанный прелыми листьями воздух обжигает легкие. Поправила тяжелый дорожный плащ из синего сукна и направилась к парадной двери. Каждый шаг давался с трудом, ноги будто налились свинцом, и с каждым шагом внутри нарастала тяжесть — не просто волнение, а вязкое, темное, животное предчувствие беды.

Дом встретил меня с распростертыми объятиями хищного растения. Едва я переступила порог, как на меня обрушилась звуковая и запаховая атака. Пахло так, будто здесь смешалось все разом: горьковатый аромат дорогих восковых свечей, натертых до зеркального блеска; тяжелый, сладкий, удушливый шлейф материнских духов; и что-то жареное, мясное, доносящееся из кухни, где, очевидно, колдовали над чем-то грандиозным, достойным королевского стола. Смесь ароматов была такой плотной, что, казалось, ее можно резать ножом.

— Эйра! Создатель, ну наконец-то! — Мать возникла в холле, словно материализовалась из самого воздуха, как привидение, привязанное к фамильному гобелену. На ней было темно-синее, почти черное, платье с замысловатой серебряной вышивкой по корсажу, имитирующей ветви деревьев. Ее волосы, тронутые благородной сединой, были уложены в высокую, сложную прическу, которая, вероятно, потребовала двухчасового труда горничной. На шее матово мерцал фамильный жемчуг — каждая жемчужина была идеальной сферой, и я знала, что этот гарнитур стоит целое состояние. Она выглядела так, будто собиралась принимать не старых, наскучивших до зубовного скрежета друзей семьи, а как минимум королевскую чету в изгнании. — Почему ты в дорожном плаще⁈ Ты с ума сошла? Почему волосы не уложены, ты посмотри на себя — вид уставший, лицо серое! Мы же договаривались! Ты обещала, что не подведешь меня сегодня!

— Мама, я только что с дороги, тряслась в экипаже два часа, — начала было я, пытаясь вставить хоть слово в этот фонтан праведного гнева, но она уже меня не слышала. Ее взгляд за моей спиной стал жестким и сфокусированным, как у полководца перед битвой. Ее руки, унизанные перстнями, взметнулись в воздух, и раздался хлопок, похожий на удар хлыста. Через секунду вокруг меня засуетились слуги, словно муравьи в разоренном муравейнике. Один — высокий, тощий — уже стаскивал с моих плеч плащ, задевая холодными пальцами мою шею. Другой — низенький и круглый — с неожиданным проворством принялся вынимать шпильки из моей прически, которую я соорудила в поезде. Третий нес перед собой, как священный дар, целый поднос с какими-то баночками, пудрами, щеточками и баночками с румянами. Меня подхватили с двух сторон, будто я была не наследницей рода, а буйной пациенткой психиатрической лечебницы, и понесли вверх по широкой, устланной ковром лестнице, в мою старую комнату. Я не шла — меня тащили, и я чувствовала себя не человеком, а маленькой, беспомощной щепкой, попавшей в безжалостный водоворот. Мои ноги едва касались ступеней.

— Платье уже готово, висит на манекене, — щебетала мать, паря рядом со мной, как стервятник над добычей. Она не шла, она именно парила, подгоняемая энергией предвкушения. Ее голос, обычно строгий и сухой, сейчас звенел от напряжения. — Я заказала его у мадам Дюбуа специально для этого вечера. Ты должна быть ей