Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

— Я с тобой, — сказал Лайам.

Никаких вопросов. Никаких уточнений. Никаких «а может, позвать кого-то ещё?» или «а стоит ли нам туда идти?». Просто — «я с тобой». И от этих простых, будничных слов, от этой мгновенной, безоговорочной готовности бросить всё и идти за мной в тёмные, заброшенные коридоры старого крыла, у меня предательски потеплело в груди. Тёплая волна благодарности и чего-то гораздо более глубокого и опасного затопила сердце.

— Идём, — кивнула я, прижимая Багиру к груди одной рукой, а второй подхватывая со стола небольшой магический светильник.

Мы вышли из библиотеки так быстро, что дверь не успела захлопнуться за нами. Я шла впереди, прижимая к себе дрожащий, скулящий комочек, а он — на полшага сбоку и чуть позади, как верный страж, как щит, прикрывающий нас от всех бед этого мира. Коридоры Академии в этот поздний час были пустынны и гул ки, наши шаги отражались от каменных стен громким, тревожным эхом. Багира дрожала не переставая, и я гладила её, массировала за ушами, шептала какую-то успокаивающую бессмыслицу: «Тихо, маленькая, мы идём, мы уже идём, мы найдём их, обещаю тебе, мы всех найдём…»

Лайам шагал молча, но его плечо то и дело касалось моего — то ли случайно, то ли намеренно, — и это мимолётное, почти невесомое прикосновение было якорем, удерживающим меня в реальности, не дающим сорваться в панику.

Глава 39

Мы бежали, и это был не бег, а какой-то животный, отчаянный рывок наперегонки с катастрофой. Лестница, ведущая на чердак Академии, никогда не казалась мне такой бесконечно длинной, такой издевательски крутой. Факелы на стенах сливались в одну дрожащую огненную полосу, воздух вырывался из лёгких со свистом и паром, а каменные ступени гулко отзывались на каждый наш шаг, разнося эхо по пустым ночным коридорам, словно барабанную дробь перед казнью. Я перепрыгивала через две, а где-то и через три ступеньки сразу, рискуя переломать ноги, прижимая к груди Багиру — тёплый, дрожащий комок нервов и перламутровой шерсти. Кошка вцепилась когтями в ткань моей мантии так, будто от этого зависела её жизнь, и, возможно, так оно и было. Её сердце колотилось где-то у меня под ключицей, сливаясь с моим собственным пульсом, который грохотал в висках, в горле, в кончиках пальцев — везде. Громко, набатом, отсчитывая каждую потерянную секунду. Каждый миг, который отдалял нас от котят и приближал к провалу.

Лайам бежал справа, вровень со мной, и в его движении не было ни капли моей истеричной паники. Это было дыхание бойца, привыкшего к марш-броскам по пересечённой местности, к ночным рейдам и засадам, — размеренное, собранное, почти механическое совершенство. Но я слишком хорошо его знала, чтобы купиться на этот фасад спокойствия. Я видела, как напряжены его плечи, обтянутые чёрной формой боевого факультета, как на шее вздулись вены, а желваки на скулах превратились в каменные узлы. В его левой руке, поднятой высоко над головой, пульсировал магический светильник — не обычный огонь, а холодное, голубоватое пламя, заключённое в сферу из серебристого металла. Оно отбрасывало на стены резкие, пляшущие тени, делая нас похожими на пару беглых преступников, спасающихся от погони. В каком-то смысле, так и было: погоня за нами уже началась, просто преследователи об этом пока не знали.

Наконец, мы достигли последнего пролёта. Старая, рассохшаяся дверь чердака маячила перед нами, как врата в иное измерение. Я толкнула её плечом, не сбавляя скорости, даже не проверяя, заперта ли она (она никогда не запиралась, местные завхозы были на удивление безалаберны, и я мысленно поклялась поставить им свечку в храме Всех Святых за это разгильдяйство). Дверь с мерзким, пронзительным скрипом, способным разбудить половину восточного крыла, распахнулась, и мы ввалились внутрь.

Чердак встретил нас тишиной. Нет, не просто отсутствием звуков. Это была та самая тишина — густая, вязкая, как болотная трясина, зловещая тишина, которая бывает только в местах, где что-то пошло не так. Где жизнь оборвалась или спряталась так глубоко, что её не достать. Я замерла на пороге, пытаясь отдышаться, хватая ртом спёртый, сухой воздух, пропитанный запахом вековой пыли, прелой бумаги и мышиного помёта. Светильник в руке Лайама медленно разгорался, разгоняя мрак по углам, выхватывая из темноты знакомые очертания: бесформенные груды старых академических мантий, проеденных молью до состояния кружева; баррикады из сломанной мебели — стулья с оторванными ножками, парты, исчерканные заклинаниями и непристойностями прошлых поколений; ящики, забитые пыльными книгами с пожелтевшими страницами, которые никто не откроет до конца времён.

Гнездо было на месте. В самом дальнем углу, за старым, обитым ржавыми железными полосами сундуком, где мы с Лайамом так старательно обустроили убежище в прошлый раз. Ворох старых шерстяных шарфов, кусок моей старой фланелевой рубашки, которую я тайком изрезала на тряпки, обрывки бумаги, которые Багира зачем-то натаскала в гнездо, словно пыталась выстелить его знаниями. Мы сделали это место укромным, тёплым, безопасным. Нам казалось, что надёжнее не придумаешь.

Но оно было пустым. Пустым, как выпотрошенный сундук, как обещание, которое не сдержали.

— Нет, — слово вырвалось из меня неосознанно, тихим, сдавленным шёпотом, похожим на предсмертный выдох. — Нет, нет, нет…

Я рухнула на колени прямо в пыль, не заботясь о том, что протираю чулки и сбиваю коленные чашечки об жёсткие доски пола. Багира выскользнула из моих ослабевших рук, издав тот самый звук — короткое, вопросительное «мррряу?», от которого у меня разорвалось сердце. Я шарила руками по тряпкам, по старым шарфам, по клочкам пожелтевшей бумаги, разрывая это тщательно свитое гнёздышко на части. Я надеялась, молилась, чтобы котята просто спрятались поглубже, зарылись в самую сердцевину, в тепло, в ткань, и стали невидимыми. Мои пальцы натыкались только на мягкую, уже остывшую подстилку. Ни писка. Ни тёплого, сонного дыхания. Ничего.

Только слабый, едва уловимый, витающий в воздухе запах — тот самый, волшебный, нездешний аромат, который я не могла спутать ни с чем. Запах магии, смешанный с запахом молока и чего-то древнего, потустороннего, как озон после грозы. И ещё — несколько крошечных, полупрозрачных, как паутинка, клочков шерсти, застрявших в петлях вязаного шарфа. Последнее свидетельство того, что они были здесь. Что они существовали.

Багира всё поняла быстрее меня. Она обнюхала разорённое гнездо, издала низкий, утробный, леденящий душу звук — не мяуканье, а крик утраты, — и принялась кружить по чердаку. Она металась от одного угла к другому, заглядывала в каждую щель, в каждый зазор между ящиками, тыкалась носом в пыльные