Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

с ритма с того самого первого дня, как я увидела его в кабинете ректора. Он обошёл стол — не как студент, приближающийся к наставнику, а как мужчина, идущий к женщине. Остановился рядом со мной. Близко. Слишком близко. Так близко, что я чувствовала жар его тела, слышала его дыхание, видела, как вздымается и опускается его грудь в такт моему собственному, сорванному дыханию. — Всё происходит уже очень давно, Эйра. С того самого дня, как ты сидела в кабинет ректора — такая гордая, неприступная, с этим своим взглядом, который обещал мне все кары небесные, если я посмею быть недостаточно прилежным. Ты посмотрела на меня так, будто я — личное оскорбление. И с того самого момента я не мог думать ни о чём другом. Я не мог перестать искать встреч. Не мог перестать хотеть быть рядом. Не мог перестать ждать момента, когда останусь с тобой наедине.

— Лайам… — прошептала я, но он уже наклонялся ко мне, сокращая последние, самые опасные сантиметры. Его лицо было так близко, что я видела каждую ресницу — тёмную, пушистую, — каждую золотую искру в его штормовых глазах. Я видела крошечный шрам на его верхней губе, которого никогда не замечала раньше. Я чувствовала тепло его дыхания на своей щеке, и мир вокруг нас переставал существовать — библиотека таяла, стеллажи отступали в тень, время загустевало и текло как расплавленный мёд.

— Я хочу поцеловать тебя, — сказал он, и голос его был низким, бархатистым, вибрирующим, полным того самого обещания, от которого у меня всегда подгибались колени и останавливалось сердце. — Не в благодарность за занятия. Не в шутку, не в игре, не понарошку. По-настоящему. Так, как я хотел этого с самого начала.

Я должна была отстраниться. Должна была упереться ладонями в его грудь и сказать своё твёрдое, окончательное «нет». Должна была остановить его, пока всё не зашло слишком далеко. Я преподаватель. Я старше. Я несу ответственность. Но все эти слова превратились в труху, в пыль, в ничто. Я не могла пошевелиться. Я просто сидела, запрокинув голову, глядя в его глаза, и чувствовала, как его губы приближаются к моим — медленно, неумолимо, неотвратимо. Мир сузился до одной-единственной точки. До пространства между нашими губами, где уже не было воздуха, а было только электричество, которое вот-вот должно было замкнуться в самый сладкий, самый разрушительный разряд.

И в этот самый момент между нами материализовалась кошка.

Багира возникла из ниоткуда — прямо из сгустившегося воздуха, из тени, отброшенной ближайшим стеллажом, из самой сердцевины магического поля, пропитывающего библиотеку. Чёрная, полупрозрачная, сотканная, казалось, из дыма и лунного света, с огромными горящими изумрудными глазами, в которых плескался животный, первобытный ужас. Она прыгнула прямо на мои колени — прицельно, отчаянно, — втиснулась своим горячим, дрожащим тельцем между мной и Лайамом и прижалась ко мне так сильно, будто я была единственным спасением, единственным укрытием в целом мире. Её острые когти, похожие на маленькие сапфировые иглы, вцепились в плотную ткань моей мантии с такой силой, что я почувствовала уколы даже сквозь несколько слоёв одежды. Она дрожала — крупной, непрекращающейся, судорожной дрожью, которую я ощущала каждой клеточкой своего тела. Из её маленького горла вырывался не привычный довольный мурлык и не философское «мяу», а какой-то жалобный, сдавленный, надрывный писк, переходящий в тонкий, едва слышный скулёж.

— Багира? — выдохнула я, опуская взгляд на кошку, и весь любовный дурман, всё наваждение, всё сладкое головокружение слетело с меня в одно мгновение, оставив только ледяную, обжигающую тревогу. — Что ты здесь делаешь? Что случилось?

Лайам замер в каком-то миллиметре от моего лица. Я услышала его сдавленный выдох — резкий, разочарованный, полный той особенной мужской досады, когда момент безвозвратно упущен. Он медленно, очень медленно выпрямился, переводя взгляд с моего лица на кошку и обратно. На его лице, словно облака, гонимые ветром, промелькнула целая гамма чувств: сначала удивление, почти детское, потом разочарование — такое острое, что его можно было резать ножом, затем досада на саму вселенную, которая влезла между нами в самый ответственный момент. Но всё это исчезло в ту же секунду, как только он увидел, в каком состоянии Багира. Его черты заострились, взгляд стал собранным, цепким, колючим. Весь любовный пыл сменился той холодной, расчётливой серьёзностью, с которой он выходил на самые сложные практические испытания.

— Она ранена? — спросил он, и голос его прозвучал совсем иначе. Жёстко. Отрывисто. По-деловому.

Я уже вовсю осматривала кошку. Мои руки действовали сами, на автопилоте, отработанными движениями боевого целителя. Провела ладонями по её бокам, прощупывая рёбра — целы, не сломаны. Ощупала позвоночник — позвонки на месте, без смещений. Проверила живот — мягкий, но напряжённый от страха. Ран не было, крови не было, никаких внешних повреждений. Но она дрожала — крупной, неутихающей дрожью, — и её крошечное сердце колотилось так быстро, так отчаянно, что я чувствовала этот бешеный ритм даже сквозь густую шерсть, даже сквозь собственную мантию. Она прижималась ко мне, зарываясь мокрым носом в сгиб моего локтя, и тихо, жалобно, на одной ноте скулила, как ребёнок, которого мучает ночной кошмар.

— Нет, — ответила я, продолжая осмотр и чувствуя, как внутри нарастает холодная, вязкая тревога. — Ран нет. Крови нет. Она напугана. Очень сильно напугана. До ужаса, до паники. Что-то случилось, Лайам. Что-то очень плохое.

— Котята, — сказал он вдруг, и в этом слове было столько мрачного понимания, что я резко подняла на него глаза. — Ты помнишь? На чердаке. Старое крыло. У неё же были котята. Трое.

Внутри у меня всё похолодело. Нет, не просто похолодело — превратилось в лёд. Котята. Трое крошечных, полупрозрачных, дымчатых существ, которые жались друг к другу в уютном гнезде из старых тряпок и клочков пыльной ваты. Им было не больше трёх недель. Они ещё даже глаза толком не открыли, только учились ползать и тыкаться слепыми мордочками в материнский живот. Если Багира здесь, одна, в таком состоянии — трясущаяся, обезумевшая от страха, — значит, её согнало с чердака что-то невыносимо ужасное. Что-то, что представляло смертельную угрозу для потомства. Мать-кошка никогда, слышите, никогда не бросит котят добровольно. Она будет защищать их ценой собственной жизни. И если она здесь, значит, произошла катастрофа.

— Нужно проверить чердак, — сказала я, поднимаясь так резко, что стул с грохотом отъехал назад и ударился о стеллаж. С полки посыпались какие-то свитки, но мне было плевать. Багира не слезала с моих рук — она вцепилась в меня так, будто я была её последней надеждой, её