Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

Он предлагал прогулку. Всего лишь прогулку. Не изнурительную тренировку до седьмого пота на полигоне среди скалящихся адептов боевого факультета. Не нудное репетиторство, где он, по идее, должен был бы корпеть над учебниками. Не занятие по целительству с его дурацкими шутками. Прогулку. Простую, легкомысленную, ни к чему не обязывающую прогулку.

Это слово — «прогулка» — ударило по оголённым нервам воспоминанием. Перед глазами вихрем пронеслась картинка из прошлого: шумный город, запах свежей выпечки из кондитерской на углу, смех его друзей, удивлённые лица моих одногруппниц, которые случайно наткнулись на нас и застыли с открытыми ртами, увидев «Снежную королеву» Тайл в компании главного возмутителя спокойствия академии. И его семья.

Та самая, где меня приняли так, словно я была недостающим пазлом в их идеальной картине мира. Я помнила, как тогда его ладонь — горячая, чуть шершавая от вечных тренировок с мечом — накрыла мою, и это не казалось вторжением. Это казалось самым естественным, самым правильным тактильным контактом во Вселенной. Мои пальцы в его руке чувствовали себя дома.

Но сейчас, здесь, на этой выщербленной каменной скамейке под сенью векового дуба, я не могла. Тело превратилось в натянутую до предела струну. Внутренний голос — тот самый, что всегда носил маску циничного профессора Вязеля — орал благим матом: «Беги, дура!». Потому что я знала, чем заканчиваются такие прогулки. Они заканчиваются зависимостью. Ломкой. Болью. Я не могла позволить себе снова прирасти к нему душой, только для того, чтобы потом нас разодрали на куски обстоятельства или моя собственная трусость.

— Лайам, — мой голос прорезал тишину, и я сама испугалась того, как глухо и надтреснуто он прозвучал. Будто я говорила не голосовыми связками, а откуда-то из глубины холодного, тёмного подземелья. — Я не могу.

Пауза. Короткая, как удар ножа. Слова повисли между нами гильотиной.

— У меня нет на это настроения, — продолжила я, и каждое слово давалось с трудом, словно я выталкивала из лёгких битое стекло. Мне пришлось лгать, прикрываясь щитом из банальных отговорок, чтобы не выдать истинную причину — свой панический, животный страх перед тем, что он со мной делает. — Понимаешь, сессия на носу, а у меня авгиевы конюшни из домашних заданий. Ты даже не представляешь масштаб катастрофы. Горы учебников, понимаешь? Тяжёлые, пыльные фолианты, которые грозят обрушиться и похоронить меня под собой. Конспекты исписаны убористым почерком от корки до корки, но в голове — каша. Мне нужно готовиться к зачётам, Лайам. Экзамены — это не шутка. Если я сейчас расслаблюсь, я вылечу из академии с треском.

Я несла этот бред, старательно отводя взгляд, но боковым зрением я всё равно следила за его лицом. И то, что я увидела, заставило мой желудок сжаться в тугой, болезненный комок.

Его лицо менялось. Эти метаморфозы были почти неуловимы для обычного глаза, микроскопические сдвиги лицевых мышц. Но я научилась читать его, как самую любимую книгу, сама того не желая, выучила каждый штрих, каждую чёрточку.

Уголки его губ, которые секунду назад были приподняты в предвкушении, дрогнули и предательски поползли вниз. В его глазах, в этой невероятной, космической синеве, куда я боялась упасть без спасательной сетки, на мгновение погас свет. Потускнело солнце. Я задела его. Полоснула без ножа, сама того не хотя. Отказала в такой малости — в гребанной прогулке, — и погасила его энтузиазм.

Но он быстро взял себя в руки. Слишком быстро. Слишком привычно. С пугающей, отточенной годами скоростью. Он снова надел эту маску. Улыбка вернулась на его лицо — уже не та, ослепительная, на которую слетались мотыльки, а её блёклая, вежливая копия. Натянутая резинка, за которой скрывалась пустота разочарования. Он кивнул. Принял мой отказ, как принимают удар судьбы — с горьким достоинством.

— Я понимаю, — сказал он, и его голос прозвучал убийственно спокойно. — Экзамены. Подготовка. Это действительно важно. Возможно, это самое важное сейчас. Я не буду тебя отвлекать. Я всё понимаю.

О Боже. Это «я всё понимаю» резануло хуже крика. Я должна была почувствовать облегчение. Святая наивность! Я должна была выдохнуть, радуясь, что он не стал спорить, не стал уговаривать, не включил своё ослиное упрямство. Но вместо облегчения внутри, где-то в районе солнечного сплетения, что-то сжалось туго и болезненно, словно мифический змей обвил мои внутренности и начал медленно, садистски сдавливать. Он отступил. Просто взял и отступил. Без боя. И от этого благородства мне стало в тысячу раз хуже. Потому что я поняла: он боится ранить меня своей настойчивостью, а я раню его своим равнодушием. Замкнутый круг Ада.

Повисла звенящая тишина, которую нарушал только стук моего сердца в ушах. Я уже собиралась встать и сбежать, трусливо поджав хвост, когда он заговорил снова.

— Эйра, — его голос резко сменил тональность. Он стал легче, почти беззаботным, но я чувствовала фальшь. Это был мастерский переход на другую тему, чтобы разрядить обстановку и не дать мне уйти. — Слушай, у меня тут образовалась одна небольшая, но крайне досадная проблема. Помнишь лекции профессора Вязеля по продвинутому целительству?

Я нахмурилась, всё ещё сидя на низком старте, готовая сорваться с места.

— Я снова сел в лужу, — признался он с обезоруживающей улыбкой, по-мальчишески взъерошив волосы на затылке. — Нет, я не тупица, честное слово. Я понимаю теорию. Ты же сама видела, я сдал тот проклятый зачёт на высший балл, вызубрил всё от корки до корки. Но когда этот сухарь Вязель начинает вещать про новые техники… ну, ты знаешь, эта тема про регенерацию хрящевой ткани на клеточном уровне, про лечение суставов методом плетения пятого порядка… У меня мозг вскипает. Там такие сложные схемы, Эйра! Потоки маны рисуются такими запутанными меридианами, что это больше похоже на схему метро в столице, чем на человеческое тело. Я пытался разобраться сам, честное слово, грыз гранит науки, пока зубы не заныли. Но у меня не выходит. Целитель из меня, как из табуретки — балерина.

Я посмотрела на него. Ох, как я посмотрела. Он сидел, чуть наклонив голову набок, как нашкодивший пёс, и смотрел на меня с таким простым, почти щенячьим выражением, что у меня внутри всё перевернулось и ухнуло в пятки. В его глазах не было ни насмешки, ни чертей, ни привычного вызова «а ну-ка, попробуй отказать». Только искренняя, чистейшая, немного смущённая просьба о помощи. Он подставлял мне свою уязвимость, как доверчивый зверь подставляет брюхо.

— Ты же сдал зачёт, — напомнила я, скрестив руки на груди, пытаясь выстроить баррикаду между