Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

Его взгляд сканировал зал с методичностью хищника, неторопливо пережевывающего пространство. Он не заметил меня сразу — он вообще редко замечал что-либо, выходящее за пределы его собственного божественного отражения, — но его водянисто-голубые глазки уже ползли по рядам, словно жирные гусеницы, оставляя за собой липкий след.

Еще секунда — и его взгляд зацепится за мой силуэт. Еще полсекунды — и на его тонких бледных губах расцветет та самая влажная улыбка, от которой у меня каждый раз сводило скулы. Еще одно мгновение — и он подплывет ко мне, источая запах мускуса и самодовольства, и мне придется снова выносить его манеру говорить о себе в третьем лице. «Корнелиус сегодня в ударе, не правда ли?», «Корнелиус полагает, что нам стоит обсудить детали помолвки, ибо Корнелиус устал ждать».

Меня передернуло так, словно я лизнула лимон, посыпанный солью.

Лайам заметил перемену мгновенно. Он читал меня, как открытую книгу с крупным шрифтом, и это было и его силой, и его проклятием. Слова отказа, которые я так и не успела выплюнуть, застряли у меня в горле, превратившись в сухой комок, и он это услышал.

Я увидела, как его глаза — эти невозможные, серые, как грозовое небо, глаза — сузились. В них промелькнула молния мгновенного узнавания. Его челюсть, до этого мягко очерченная, превратилась в литой гранит, желваки заходили ходуном под гладко выбритой кожей. Пальцы, державшие поднос с его так и не начатым завтраком, сжались с такой силой, что костяшки побелели, а алюминий жалобно скрипнул, прогибаясь под напором его неконтролируемой магической энергии. По подносу пробежала микроскопическая, едва заметная вибрация — отголосок той разрушительной силы, что жила в нем.

Он проследил за моим взглядом, и я буквально кожей ощутила, как по его спине пробежал холодок узнавания, смешанный с почти осязаемым приливом агрессии. На долю секунды он замер, превратившись в статую — опасную, готовую к броску. А потом он сделал то, чего я не ожидала и отчего мое сердце рухнуло куда-то в пятки, а затем взмыло к самому горлу.

Без слов. Без единого вопроса. Без идиотских шуток и без тени колебаний. Он просто переложил поднос в одну руку, а другой — широкой, горячей, невероятно твердой ладонью — взял меня за локоть. Это прикосновение было не просьбой и не вопросом. Это был акт спасения. Его пальцы обхватили мою руку чуть выше локтя с уверенностью человека, который точно знает, куда идти.

— Идем, — сказал он тихо. Это был даже не шепот. Это был низкий, грудной, вибрирующий звук, который прошел сквозь барабанные перепонки и растекся у меня где-то в основании позвоночника, парализуя волю. В его голосе не осталось ни следа привычной насмешки, ни тени вечного флирта, ни капли вопроса. Только чистая, концентрированная, обжигающая решимость. — Здесь есть другой выход. Через кухню.

Я не сопротивлялась. Боже, я не могла сопротивляться, даже если бы захотела. Мои ноги, ставшие вдруг ватными, подчинились его движению. Я позволила ему увести меня, словно маленькую лодку, которую подхватило мощное океанское течение.

Мы ворвались в раздаточную зону, словно ураган. Запах выпечки здесь был гуще, от него першило в горле, а жар от гигантских печей волнами расходился по тесному пространству. Повара в высоких белых колпаках, застигнутые врасплох нашим вторжением, шарахались в стороны, прижимая к груди гигантские половники и поварешки. Один из них, низенький толстяк с багровым от духоты лицом, открыл было рот для возмущенного окрика, но наткнулся взглядом на лицо Лайама и тут же его закрыл, предпочтя ретироваться за чугунную плиту.

Лайам не бежал, но двигался с такой целеустремленной, пружинистой скоростью, что воздух свистел в ушах. Он толкнул плечом узкую, обитую потрескавшимся дерматином дверь, которая вела в боковой служебный коридор, и мы вывалились с другой стороны столовой, прямо к черному входу.

Здесь было прохладно и сумрачно. Пахло не едой, а сладкой, пьянящей смесью свежей выпечки, принесенной ветром из кондитерской лавки напротив, и пряных, терпких трав, которые сушили под потолком. Мир снова обрел звуки. Где-то вдалеке затихал шум обеденного зала.

Лайам резко остановился, все еще удерживая меня за локоть. Его дыхание было ровным, но я чувствовала, как под его кожей грохочет сердце — тяжело, мощно, набатом. Он резко развернулся ко мне, и мы оказались стоящими непозволительно близко. Я чувствовала исходящее от него тепло, смешанное с запахом сандалового дерева и озона, как после грозы. Его глаза скользнули по моему лицу, задержавшись на губах, а затем метнулись к дверному проему, откуда мы только что вышли.

— Он не подойдет, — произнес он. В этих двух словах была клятва, отлитая из титана. — Я не дам.

Я попыталась выровнять дыхание, но голос всё равно предательски дрогнул, прозвучав намного слабее и уязвимее, чем мне хотелось бы:

— Ты не можешь контролировать всех, кто ко мне подходит, Лайам. И это… не твоя работа. Ты не обязан.

— Могу попытаться, — отрезал он, и мое сердце пропустило удар. В его глазах вспыхнуло что-то темное, первобытное, собственническое. Это был взгляд не боевого маг, контролирующего хаос, а мужчины, готового разорвать любого, кто осмелится посягнуть на принадлежащее ему. Эта вспышка была настолько откровенной, настолько неподдельной, что воздух между нами заискрился от напряжения. Но уже через секунду это исчезло, сметенное волной его привычного, защитного обаяния. Черты лица смягчились, взгляд из стального стал бархатным. Его губы тронула та самая теплая, чуть ленивая улыбка, от которой у меня каждый раз таяли внутренности. — Идем. Позавтракаем в другом месте. Я знаю одну скамейку в парке. Там тихо, пахнет хвоей, и туда точно не догадается заявиться этот напыщенный павлин, даже если ему надиктуют координаты в его дурацкий монокль.

Мы сидели на скамейке под старым раскидистым дубом, чья кора была испещрена морщинами времени. Это было место, спрятанное от всего мира живой изгородью из разросшегося шиповника.

Утреннее солнце пробивалось сквозь густую листву, словно сквозь витражное стекло, рисуя на пожухлой траве и наших коленях причудливые, дрожащие золотые узоры. Птицы заливались так самозабвенно и громко, будто пытались своим пением заглушить хаос мыслей, роящихся в моей голове.

Лайам, ничуть не смущаясь, разложил прямо на своих коленях, обтянутых форменной тканью, бумажный пакет. Оттуда, источая невероятный аромат сливочного масла и слоеного теста, выглядывали два пышных круассана. Затем он, с ловкостью фокусника, извлек из-под пиджака тяжелую керамическую кружку, над которой еще поднимался легкий пар. Имбирный чай, мой любимый. Он каким-то чудом умудрился сохранить его, протащив сквозь давку на раздаче и сумасшедший спринт через