Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

по моей нижней губе, позволяла его рукам сжаться на моей талии с такой силой, что наверняка останутся синяки. И, да помилуют меня Древние, я целовала его в ответ. С такой же всепоглощающей жадностью. С таким же диким, неукротимым голодом, будто это был мой последний глоток воздуха перед тем, как захлебнуться.

— Бред, — прошептала я в пустоту комнаты. Голос прозвучал хрипло, надломленно, словно я не разговаривала целую вечность, а только кричала. Горло саднило. — Полный, абсолютный, немыслимый бред.

Мои слова повисли в воздухе, не найдя отклика. Архимед даже ухом не повел. Я с силой, почти до боли, потерла лицо ладонями, пытаясь стереть, соскрести с себя остатки этого липкого, стыдного, сладкого наваждения. Нужно было вернуть себе контроль. Препарировать случившееся холодным скальпелем логики. Это был просто сон. Глупый, ничего не значащий сон, вызванный переутомлением и вчерашним стрессом. Мои нейроны просто замкнуло от перенапряжения. Мозг обрабатывал пережитый опыт, сортировал воспоминания, раскладывал их по полочкам, и не моя вина, что он выбрал для этого самую неловкую, самую неуместную, самую скандальную и невозможную форму. Обычная психосоматика. Так мне говорили на лекциях по основам ментального здоровья. Это не значит ровным счетом ничего.

Я встала с кровати. Босые ноги коснулись прохладного деревянного пола, и этот контраст с жаром, бушующим внутри, был почти болезненным. Я подошла к туалетному столику, где стоял кувшин с водой, налила полный стакан и сделала несколько жадных, крупных глотков. Холодная жидкость обожгла горло, потекла в желудок, растекаясь ледяными ручейками по венам. Помогло. Немного. Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы я перестала дрожать и смогла начать мыслить хоть сколько-нибудь рационально.

Так. Я зажмурилась, сделала глубокий вдох, задержала дыхание на четыре секунды и медленно выдохнула, как учили на медитации. Давай разложим всё по полочкам. Что мы имеем? Практика сдана. Зачет по целительству у этого невозможного адепта, у Лайама ap'Шайна, тоже стоит в ведомости жирной, довольной галочкой. Моя миссия как его наставника, как его преподавателя, как его надзирателя на полигоне завершена. Абсолютно и бесповоротно. Всё. Финиш. Занавес. Точка в конце самого странного, самого выматывающего и самого опасного предложения в моей жизни. Больше нам незачем видеться. Вообще. Совершенно незачем. У него свой факультет, боевой, где он будет и дальше оттачивать свои разрушительные инстинкты. У меня — свой, целительский, где я продолжу учиться латать раны, которые такие, как он, наносят. У него свои экзамены, у меня свои. У него своя жизнь, амбиции, планы, друзья. У меня — своя, тихая, уютная, выверенная до последней запятой. Мы больше не пересечемся. Ни в библиотеке, где я люблю прятаться в дальнем углу за фолиантами, ни на полигоне, ни в этих бесконечных, запутанных коридорах Академии, нигде.

От этой мысли мне должно было стать легче. По идее. По логике. По законам мироздания, на которые я привыкла полагаться. Должно было — как рукой снять. Я ждала этого облегчения, как ждут глотка свежего воздуха, выныривая из-под толщи воды. Но вместо облегчения, вместо этой спасительной прохлады, я почувствовала нечто совершенно иное. Что-то странное, глухое, ноющее. Оно зародилось где-то глубоко внутри, под ребрами, слева, там, где, согласно анатомическим атласам, находится сердце, но сейчас это было больше похоже на зияющую, кровоточащую дыру. Словно кто-то взял тупой нож, провернул его в груди и вырвал что-то важное. Что-то, о существовании чего я даже не подозревала до этого момента, но без чего теперь стало пусто, гулко и невыносимо холодно.

— Это пройдет, — проговорила я вслух, глядя на свое отражение в мутноватом зеркале. Девушка в зеркале выглядела не очень убедительно. Щеки всё еще пылали, губы припухли, будто их и правда только что целовали, а глаза лихорадочно блестели. — Это просто привычка, Тайл. Ты привыкла видеть его каждый день. Ты привыкла слышать его дурацкий голос, видеть его дурацкую улыбку, чувствовать его дурацкое присутствие за спиной. Это просто психологическая инерция. Организм перестраивается. Ничего личного. Чистая физиология. Гормоны. Нейромедиаторы. Пройдет через день. Ну, через два. Обязательно пройдет.

Я резкими, злыми движениями начала одеваться. Застегнула мантию до самого горла, туго, словно она могла защитить меня от моих же собственных мыслей. Собрала волосы в тугой, до боли, хвост. Архимед, который к тому времени уже высунул голову из-под крыла, посмотрел на меня одним глазом. Он издал короткое, низкое «угу», и в этом звуке было столько скептицизма, сарказма и вековой птичьей мудрости, что я чуть не запустила в него расческой. Он всё понимал. Эта пернатая зараза всегда всё понимала.

— Даже не начинай, — прошипела я, нашаривая туфли. — У меня всё под контролем.

«Угу», — повторил Архимед еще более выразительно и демонстративно отвернулся.

В столовую я шла, печатая шаг, с твердым, как булат, намерением. Забыть. Это слово пульсировало в моем мозгу в ритме моих шагов. За-быть. За-быть. За-быть. Забыть вчерашний поцелуй на закате. Забыть, как его руки скользнули по моей талии, оставляя на коже огненные следы. Забыть его голос, его проклятый низкий, вибрирующий голос, который прошептал мне на ухо, прямо в раковину, отчего по позвоночнику побежали мурашки размером с кулак: «Ты была великолепна, Тайл». Забыть, забыть, забыть, как мантру, как заклинание, как единственное спасение. Я повторяла это про себя, шагая по гулкому утреннему коридору. Я даже придумала себе безупречный, спасительный план: позавтракать быстро, желательно в гордом одиночестве, схватить круассан, запить чаем и бежать. Потом пойти в библиотеку, найти самый темный, самый пыльный, самый заброшенный угол, зарыться в учебники по гербологии или теории магических потоков и не вылезать оттуда до самого вечера. Книги никогда меня не подводили. Книги были моими лучшими друзьями, моими защитниками. Книги не целовали тебя, застав врасплох, а потом не говорили с этой невыносимой, расслабленной улыбкой, что это была всего лишь «благодарность». Книги были безопасными. Книги были моей крепостью, моим бастионом, за стенами которого не существовало никаких сероглазых адептов боевого факультета с руками, созданными для того, чтобы сводить с ума.

Я распахнула тяжелую дубовую дверь в столовую. И замерла на пороге. Насмерть. Вкопанная.

Шум, гомон, звон посуды — всё это в один миг исчезло, обратилось в белый шум, в вату. Потому что Лайам ap'Шайн стоял у раздачи с подносом в руках и смотрел прямо на меня. Не просто смотрел. Он ждал. Всей своей позой, всем своим видом он излучал уверенность того, кто знает: ты придешь. Ты придешь именно сейчас, именно в это время, именно через эту дверь. Его глаза — серые, цвета грозового неба, теплые, с этими сводящими